Преподавательская честь

― Дома выписать основные тезисы из «Бесполезного знания». Рассела, на этом… Стук в кабинет. Ритмичный, звонкий. До ужаса привычный. ― Господин Моракс,― дверь приоткрылась едва-едва, так что классу была видна лишь одна косичка стоявшего за не человека, ― там в учительской торт. ― Господин Барбатос, выйдите из моего кабинета, я веду урок, ―вздыхает, едва-едва (так что видно лишь первым партам), закатывая глаза. Пальцы стучат по столу ― явно раздражён. ― Перемена уже как пять минут идёт, отпусти… те детей, господин Моракс, ― хмыкает молодой человек в дверях, уже смелее заходя в кабинет. Сидящий за партами класс немного приободряется, когда слышит, как за их свободу вступается другой учитель. ― Урок был задержан на пять минут, поэтому на пять минут позже он и закончился, ― отвечает спокойно и ровно, ни на секунду не теряя спокойного выражения лица и ровной осанки. ― Все свободы. Господин Барбатос, Вас это тоже касается. Выйдите из моего кабинета, мне нужно заняться делами. ― Так торт в учительской! ― молодой педагог приподнимает брови и даже чуть руками взмахивает, чтобы каждой чертой выразить, как важно это обстоятельство. Господин Моракс вздыхает, оглядывая опустевший за минуту класс. Чтоб они так замолкали в начале урока. Поднимается со своего кресла, хмурится немного, проходя до двери, которую дети учтиво закрыли, чтоб не мешать разговору преподавателей. ― На выход, ― даже учтиво открывает её, жестом приглашая своего коллегу покинуть помещение. ― Зануда ты, Чжунли, просто невыносимо! ― снова взмахивает руками, так что рукава пиджака чуть закатываются, словно бы тоже возмущённые таким отношением. Он ведь не поленился дойти, известить! Кошмар! ― Венти, ― как ушат ледяной воды. Барбатос сразу вытягивается, едва заметно вздрогнув и как-то странно хихикнув. ― Иди отсюда, я тебе уже сказал. ― Да и не очень-то хотелось, ― фыркает, гордо и чинно шагая мимо коллеги, чуть приподняв подбородок, словно это не его тут за дверь выставляют. ― Удачной перемены, и откройте окно, а то больно душно тут у Вас. Даже не знаю, по какой причине. Господин Чжунли на всю школу был знаменит своей суровостью… во всех вопросах. Концепции постиронии и милосердия ему словно бы не были доступны, в отличие от многотомных изданий философских трактатов, которыми были заставлены все полки в конце кабинета. Никаких хихонек и хахонек на уроке, тишина и дисциплина, а то ведь и встать из-за стола может. Этого обычно хватало, чтобы все разом замолчали, примерно начав записывать в конспект основные тезисы и положения. Что-то в господине Чжунли вызывало уважение: то ли непреклонная принципиальность, то ли чувствующееся в каждом движении прошлое в государственных структурах, то ли просто суровый взгляд. В любом случае, от учеников он требовал подготовки к урокам чётко по тому, что задал, а ещё обладал невероятным талантом спросить именно того кто решил по какой-то причине проигнорировать домашнее задание. И словно бы в насмешку над принципиальным преподавателем философии и истории прямо за стенкой едва выпустившийся из университета господин Барбатос вёл уроки литературы. И ладно бы просто вёл, но нет. То декларировал стихи на полную мощь своего весьма-таки оперного голоса, то включал фильмы, то устраивал дебаты на тему прочитанного произведения. Словом, делал всё, чтобы шкаф с философскими трактатами угрожающе подрагивал. И это ведь был только урок. На перемене там собиралась добрая половина школы: то турнир по шахматам, то по написанию стихов. Один раз Венти (вернее, не он сам, а пара крепких мальчиков из старшего класса) даже притащил с первого этажа стол для пинг-понга, отхватил потом в учительской от директора, но всем видом показал, что не сожалеет, еще и выдав напоследок «зато дети счастливы». Кажется, это было каким-то его девизом или жизненным кредо ― счастье детей. За это его уважали и любили. К господину Барбатосу можно было придти пить чай, можно было просто забежать поболтать или расспросить о книжках. Он вставлял в презентации мемы, хихикал с шуток учеников, да и в целом неплохо так сливался с толпой школьников в большей степени из-за круглого лица и вечной улыбочки. А ещё Венти по какой-то неведомой ни одному живому существу причине доставал господина Моракса каждый трудовой день. Ну не любил преподаватель философии шумные компании и развлечения. На работе нужно быть серьёзным ― таков был принцип. Но господина Барбатоса это почему-то немного веселило, так что в соседний кабинет он заглядывал почти каждую перемену, нагловато улыбаясь. Каждый раз его выгоняли и каждый раз он возвращался, словно бы неспособен был к усвоению своих ошибок. ― Сяо, подойди, пожалуйста, ― вот и сейчас эта ухмылочка вернулась на лицо, когда Венти подзывал к себе мальчика, стою прямо у дверей учительской. ― Можешь отнести этот кусочек торта господину Мораксу? ― Но он же вроде отказался, ― неуверенно хмурится, затем приподнимает одну бровь. Забавный мальчик, очень тихий и очень талантливый, иногда заглядывал к Венти на литературный клуб, но только иногда. Кажется, родители по полной грузили всякими дополнительными занятиями. ― Ну это он из вежливости, все люди так делают: говорят одно, думают другое, а хотят третье, ― бросает смешок, впихивая Сяо в руки тарелку с тортиком. ― Господину Мораксу нужен сахар, всем умным людям полезно, на нём мозги работают. Сяо явно не особо доверяет словам своего учителя, но спорить не решается, так что просто неловко кивает, наконец-то забирая тарелку и обречённо шагая к кабинету философии. И почему его? Не очень-то хотелось оставаться один на один с господином Мораксом. Он был великолепным преподавателем, разбирался в материале, но свою работу то ли слишком сильно любил, то ли от души ненавидел. Так что страшно было немного. ― Разрешите войти? ― стучит три раза, аккуратно держа тарелку одной рукой. ― Да, зайдите, ― господин Моракс не особо поменял свою локацию с момента урока: спокойно сидел за столом, листая какую-то книгу. В целом, он большую часть времени этим и занимался, если не приходилось выходить на учительские дежурства, педсоветы или обязательные мероприятия. Господин Моракс вообще был человеком крайне закрытым в вопросах личного, дальше отношений ученик-учитель никого не пускал, держался холодно и спокойно, весьма чётко показывая свою позицию ― он тут педагог и всё. Ну, с педагогической часть справлялся на ура, а остальное можно было и от других преподавателей получить. ― Что-то хотели? ― Да, господин Барбатос попросил передать Вам торт, ― Сяо неловко переминается с ноги на ногу. И окончательно обмирает, когда господин Моракс закрывает книгу, тяжело вздыхая. Плакала его пятёрка в полугодье по философии. ― Какой там торт? ― поворачивается слегка, всё ещё стуча пальцами по столешнице. ― Вроде… ― неуверенно наклоняется к тарелке, принюхиваясь и разглядывая. ― шоколадный, я думаю. ― На шоколад аллергия есть? ― немного приподнимает одну бровь, и даже едва-едва улыбается, осознавая, что, скорее всего, перепугал и без того не особо общительного парня. ― Нет, вроде нет, ― кажется, мальчик потихоньку начинает догадываться, к чему клонит учитель, но то ли не решается спросить, то ли не верит до конца, так что просто растеряно хлопает глазами, всё еще держа тарелку с тортом прямо у лица. ― Тогда съешьте сами, ― снова возвращается к своей книге, но пока только открывает на нужной странице, бросая на Сяо последний взгляд. ― Может, всё же… ― теряется в словах, с лёгкой досадой глядя на злополучный торт. И почему ему выпала честь его нести? Надо всегда держаться подальше от таких авантюр. ― Мне будет неловко перед господином Барбатосом. ― Господин Барбатос сам виноват, я ясно сказал ему, что не хочу, ― ещё один вздох. Ему дадут почитать в тишине и спокойствии? ― Но если Вам неловко, то просто отнесите обратно и скажите, что я отказал. И так было всегда. Господин Моракс не выдавал личного, и даже на рассказы и истории из жизни его было развести просто невозможно. В отличие от господина Барбатоса. Тот откуда-то знал про весьма необщительного господина Моракса очень и очень много, правда старался всё же не выдавать этого, но по воле случая иногда раскрывал какие-то факты и истории, потом неловко сменяя тему в кратчайшие сроки. Резонно было предположить, что коллеги могли близко общаться, но вот остальные учителя про преподавателя истории и философии знали едва ли меньше, чем ученики. В прочем, при всей своей болтливости, причину блестящей осведомлённости господин Барбатос по-партизански хранил в тайне, и даже самым талантливым говорунам не удавалась вытянуть из него этот секрет. Вот и приходилось наблюдать. А наблюдать-то и не за чем было. Они совсем и не контактировали. В столовой господин Моракс хоть и сидел за учительским столом (и иногда даже рядом с господином Барбатосом), но никогда особо не говорил, ел быстро и удалялся в свой кабинет, кивнув на прощание коллегам. Господин Барбатос же только и делал, что болтал с госпожой Буер, смеясь иногда громче девятиклассников, на которых сам же и шикал. Из-за подобного поведения на свои собственные уроки он мог опоздать, но, кажется, виноватым себя совсем не чувствовал, искупая оплошность перед учениками шоколадками или обещанием провести занятие по современной литературе. Однако, при всей своей доброте, господин Барбатос обладал весьма… серьёзным отношением к своему предмету. Прогулы без уважительной причины, сидение в телефоне или болтавня не по дело приравнивались к вопиющему неуважении. И вот тогда в нём просыпалось что-то эдакое. ― Молодые люди, ― голос холодел, с лица пропадала улыбка. Оперевшись на свой стол, господин Барбатос поднимался с места, грозно сверкая глазами. Дальше повисала пауза. Обычно в этот момент класс сохранял идеальную тишину, пока господин Барбатос шагал между партами к провинившемуся. И не дай боже посмеяться ― маршрут преподавателя будет сменён, он сверкнёт в вашу сторону глазами и выдаст спокойное, но до ужаса суровое «останься после урока», то же самое ждало и провинившегося изначально. И разговор с господином Барбатосом был весьма и весьма неприятным. Смотрит в глаза, отчитывает, задавая вопросы вроде «почему ты решил, что имеешь право нарушать дисциплину?» и так до тех пор, пока не убедится, что ребёнок искренне раскаялся. Зато после разговора всё возвращалось на круги своя: господин Барбатос смеялся, проводил весёлые уроки и никак не менял своё отношение к ученикам. Господин Моракс тоже проводил разговоры, но немного… иного характера. Редко до них доходило, но пару раз случалось. С Аяксом Тартальей, выпустившимся в том году, например, говорили рекордное количество раз ― целых пять. После последнего Аякс перестал срывать уроки до конца учебного года, а на расспросы одноклассников о том, что же там такое было в кабинете, уклончиво ответил: «как будто в мозг мне залез. Или прямо в душу». А Ху Тао вообще утверждала, что видела, как Аякс ходил умываться в середине разговора от слёз, пока господин Моракс заваривал ему какой-то там успокаивающий чай. Короче, никто на этот разговор залететь не хотел, так что все старались вести себя как можно приличнее и даже домашки делали, хотя с прошлым преподавателем философии никто в жизни ни одной статьи и ни одной книги не открывал. В общем, ни методы, ни характеры, ни интересы у учителей из соседних кабинетов не совпадали, но что-то общее в них было. В любом случае, Ганьюй из десятого на сто процентов была уверена, что они переписывались, хотя бы потому что частенько, стоило господину Мораксу напечатать что-то в телефоне, господин Барбатос тут же вытаскивал свой, проверяя уведомления. Конечно, допускались случайности, но… подозрительно. Однако, к сожалению, это была одна из немногих зацепок: заканчивали работать они в разное время (потому что господин Барбатос вёл литературный клуб и факультатив по современной литературе, а господин Моракс ― по китайскому, каллиграфии и философии), никогда друг друга не ждали, да и направлялись в совершено разные стороны и разными способами. Господин Барбатос водил старенькую небольшую машинку, на которой иногда подкидывал успевших занять два свободных места учеников. Почему два? Потому что остальные два были завалены тетрадями, стопками книг и ещё какими-то пакетами и папками. Кстати, вторая зацепка была именно тут. Как-то Сянлин из восьмого увидела целую стопку книг по философии. Конечно, можно предположить, что и господин Барбатос читал такую литературу, но приятнее было увидеть в этом скрытый смысл и растрещать абсолютно всей школе. Но из-за автомобиля следить за господином Барбатосом было сложнее, никак не удавалось понять, в какой стороне он живет. А вот господин Моракс ходил пешком, так что и ставка была сделана на него. Вот только… он мастериски терялся из виду. Раз ― и нет его. И дистанцию держали, и по другой стороне дороги ходили ― никакого толку, словно спиной чувствует нерадивых шпионов и растворяется среди людей, дворов или деревьев. Синцю из восьмого было выдвинуто резонное предположение, что это всё из-за работы в неких секретных государственных структурах, потому что иначе скрытность и такое умение запутать следы было не объяснить. Все согласно покивали головами и закончили операцию выслеживания в ближайшем Макдональдсе под бурные обсуждения вопросов личной жизни преподавателей и сложностей домашки. Вот и сегодня, выйдя из здания школы в начале седьмого вечера, Чжунли отчётливого почувствовал, что за ним наблюдают. Вздохнул, покачал головой, поудобнее перехватив портфель правой рукой, и спокойно себе пошел через школьный двор, задумчиво смотря перед собой. Да, ему в противоположную сторону, но он на сто процентов уверен, что эти дети сидят за ларьком на пустыре, ведь надеятся, что он пойдёт как обычно и они смогут перебежать поближе к нему, когда он отдалиться. Ну, шпионы из них правда так себе. Потому что сами себя в угол загнали, теперь-то деваться некуда. ― Ой, здравствуйте! ― и правда, сидят за ларьком, просто настоящая опергруппа восьмого класса. Ху Тао, как главный инициатор абсолютно любой подобной активности, Синцю, Чуньюнь и Сянлин, которые просто всегда были рады поучаствовать в чём-то, и несчастный на вид Сяо, которому, кажется, просто нравилась Ху Тао, из-за чего и он влезал в подобные авантюры. И что вот с ними делать? И поругать не выйдет, и посмеяться над ними ― дети ведь, хоть и излишне любопытные. ― А мы тут.. вот, домой шли. ― Стемнело уже, ― зимой и правда темнело рано, так что сейчас улица освещалась разве что фонарями да окнами домов. ― Вас заберут родители? ― Нет, мы тут рядом все живём, ― да, конечно, наверняка они «слишком взрослые», чтобы ходить с мамой домой, четырнадцать лет ― серьёзный возраст. Чжунли даже немного усмехается. А у него тогда какой? Гробовой что ли? ― Да и шли сейчас в гости в Синцю, он вон в том доме через дорогу! ― Я вас провожу, ― спокойно и ровно проговаривает, перехватывая портфель другой рукой и поправляя шарф. Прохладно на улице сегодня, Чжунли вырос в более южном городе, ему привычнее… другая зима. ― Да не надо, мы сами дойдём! ― Ху Тао единственная обладает таким уровнем врождённой наглости, чтобы спокойно спорить с учителем. И хоть Чжунли находит это раздражающим, всё равно за стойкость характера уважает. ― Уже темно, я хочу удостовериться, что вы будете в порядке, ― а ещё он хочет удостовериться, что они будут в квартире и не потопают за ним. Потому что надоело немного по дворами петлять, чтобы отстали. Ну, прогулка была неловкой. Первые минуты две. И для всех, кроме, пожалуй, Ху Тао, которая всё не унималась, пытаясь расспросить господина Моракса обо всём на свете. Правда, на личные вопросы он так и не ответил, просто спокойно говоря, что это не та тема, которую стоит обсуждать с учениками. Поэтому вскоре вопросы стали по последнему уроку и к разговору даже подключились остальные. Господин Моракс и правда был немного занудой, но зато знал просто кошмарно много, так что его можно было спросить о чём угодно и он легко мог поддержать разговор, а если уж вдруг случалось такое, что его подлавливали на незнании, то извинялся и обещал изучить по этой теме что-нибудь. И ведь всегда изучал, так что в течении недели уже был готов дать полный ответ с ссылками на источники. Короче, вся его занудность добавляла какого-то преподского шарма, а мелкие морщинки и парочка седых волос ― возрастной притягательности. Правда скрытный уж слишком и не очень-то общительный, так что популярностью не пользовался. Что не могло не радовать Чжунли. Сомнительная популярность среди школьниц и школьников его не особо интересовала. Не хватало ещё неловких признаний, подброшенных записок и всего того, что происходило с Венти. Попробуй ещё отказать подростку и не травмировать его или её. Проблем вагон, одним словом, и не дай боже дойдёт до родителей. Если те неадекватные, то и заявление за развращение малолетних накатают. Так что Чжунли в целом очень даже рад, что не родился в такой степени миловидным, да и с характером ещё дурным. По крайней мере для подростковых влюблённостей. За размышлениями дорога до дома сокращалась раза в два. Поднимается по ступенькам, ключ поворачивает в замке, щёлкает включателем света в коридоре. Вдох, выдох, мотает головой, чуть жмуря глаза. ― Солнышко, я дома! ― даже голос меняется. Становится чуть выше, чуть более расслабленным. Из дальней комнаты слышна возня. ― Солнышко-солнышко, ― снова передразнивает, недовольно шагая босыми ногами по паркету. ― А где же «господин Барбатос, выйдите из кабинета»? ― На пороге школы, мой хороший, ― вешает на плечики зимнее пальто, а затем поправляет обувь ― и свою, и Венти, бурчащего себе под нос. ― Ты прекрасно всё знаешь. ― Знаю, что ты зануда, ― подпирает плечом стену, скрестив на груди руки. Всё ещё в рубашке и штанах ― Венти всегда ленится переодеваться из уличной одежды. Не пойдёт, пока не заляпает её или пока не пнёшь. ― Это мои преподавательские принципы, ― качает головой, подходя к строящему из себя обиженного парню. ― На работе я занимаюсь работой, дома я занимаюсь тобой. Не хочу тащить дом на работу и наоборот. ― Да знаю я всё, просто хочу докопаться, чтобы ты мне внимание уделил, ― фыркает Венти, чуть поднимая подбородок, чтобы сохранить зрительный контакт. Он же не слабак, чтоб взгляд отводить, верно? ― О, и какое же внимание тебя интересует, мой хороший? ― и как только этот кошмарный душнила мог включать эти вот игривые интонации? Венти всё никак не мог разгадать загадку подобной двойственности чужого характера, так что просто ей наслаждался. Любил, знаете ли, контрасты. ― Оставь свои грязные мысли при себе, я просто хочу поцелуй и поболтать о дне минувшем, ― чуть смеётся, улыбаясь сосем не как в школе ― чуть менее выучено и правильно. Улыбается так, что видно десну и не очень ровные клыки. Совсем не как господин Барбатос из сорок восьмого кабинета, как Венти, а может даже как «солнышко» и «дорогой», сложно так точно сказать. ― Задеваешь мою честь, мой хороший, никакой грязи в мыслях, ― у Венти круглое лицо, его так удобно в ладонях держать. А ещё Венти кусает губы, потому что покупает слишком сладкие бальзамы, которые в первые минуты после нанесения слизывает. А ещё он всегда мычит что-то в поцелуй, как будто это имеет смысл и может быть воспринято как внятная речь. А ещё не любит когда слишком мокро, когда больно кусают и игнорируют параллельный тактильный контакт. Чжунли всё про него знает. Ну… не зря увлекается лингвистикой ― выучил весь язык Венти до уровня носителя. Во всех смыслах. ― Дай переоденусь и немного поболтаем, ― подбирается пальцами под свой ворот, чтобы ослабить галстук. ― Будешь сегодня что-то проверять? Тебе бы выспаться. ― Да, там творческие работки у девятого класса, ― виснет на шее Чжунли, игнорирую чужие попытки выбраться из объятий. ― Не отходи от меня, друг мой, останься со мной! ― Оставь манеру стихи читать в школе, и так слушаю их через стенку, ― усмехается немного, всё же расцепляя чужие руки, по-очереди целуя костяшки на обеих. ― Тебе бы тоже не мешало поменять одежду. ― Да-да, ― бурчит себе под нос, но крайне довольно от той нежностью, с которой к нему сейчас относятся. ― Пойду, если разок разрешишь поцеловаться в твоём кабинете. ― Нет. ― Ну почему?! ― Педагогическая честь, солнышко. ― Всё твоя принципиальность, ― фыркает, обиженно взмахивая руками, словно его только что оскорбили и ранили в самое сердце. ― Тогда буду сидеть в рубашке. ― Разве я могу Вам запретить что-то, господин Барбатос? ― с ухмылкой приподнимает бровь, наблюдая, как от этой интонации меняется лицо Венти. ― Вы взрослый человек, мой коллега в конце концов, это же совсем не моё дело. ― Ещё раз выкнешь мне дома, и я тебя стопкой тетрадей ушатаю, усёк? ― о, Венти в настроении поспорить. Правда обычно он терпит жалкое поражение, стоит чужим губам коснуться его шеи, а до ушей долететь чему-то… что явно не подходило под понятие благовоспитанности. ― Такой ты милый, когда пыхтишь, ― короткий поцелуй в лоб и Чжунли уходит в сторону спальни, стягивая с плеч пиджак. ― Иди переоденься, солнце. ― Сам знаю!