Фарфор

Миша, кажется, тряс за плечи, что-то говорил, пытался достучаться, но тщетно. Только смех, громкий и истерический, раздавался в ответ, прерываясь лишь короткими "ненавижу", больными и еле слышными. Он отпихивает его руки от себя, хохочет, плачет, трясется в истерике, говорит, как его ненавидит. Мише больно, у него в душе рвется все, что может порваться, ломается, бьется, подобно прилетевшему в него же китайскому фарфору. Фарфор не жалко, душу — очень. — Ненавижу тебя! И да, слова назад не вернуть, они знают. Можно лишь сделать вид, что ничего не было сказано, что ничего внутри не ломалось. У Михаила бьется сейчас, у Александра разбилось очень давно. Он ненавидит Мишу за то, что любит его. За то, что разлюбить его не выходит, а стоило бы. Он не верит ни ему, ни в него, ни в его слова о любви. Московский тоже кричал, что ненавидит его. — Знаю, звезда моя, знаю. Ненавидь, все, что угодно, только успокойся, прошу. Они друг друга любят. Болезненно, избито, токсично. По какой-то причине держатся рядом, но стремятся уйти подальше, сбежать навсегда. Друг с другом плохо, врозь — куда хуже, а, из двух зол, как известно, выбирают меньшее. То ли век такой дурацкий, кровавый и с запахом кевлара и пороха, то ли они сами просто заебались жить. Может, они заебались жить, потому что век такой? Может — потому, что нужная их душам жизнь канула в лету, а семью одного из них оклеветали и приказали забыть. Убили, жестоко и торжествующе. А страну испоганили, разрушили, перекроили, как и их двоих. Александру было все равно, что с ним сделают. Хоть расстреляйте, как семью, все равно. Он не скрывал злорадного торжества, когда подох Ульянов, открыто говорил, что Джугашвили – подонок, разрушивший величайшую страну до основания. Миша этого не то, что не одобрял. Его это бесило, выводило из себя, заставляло полыхать от ярости. А еще он переживал за Романова, за последствия его безрассудства, а тот отмахивался и продолжал. Ему действительно все равно. Смех стих, лишь дрожь осталась, головная боль и желание застрелиться. На дворе 1958, в голове — 1918. Душа — китайский фарфор, раскрошенный немецкими бомбами. Александр не любит страну, в которой существует. Не любит он и то, что Мишу забыть не может, хотя хочет. Не любит то, что он обнимает его сейчас, что говорит ему тихо, он все не любит. — Я ненавижу тебя. Миша кивает, дарит поцелуй в мокрые, кровавые губы и шепчет: — Я тебя тоже.