Границы

Прикроватную лампу надо было починить. Она светила ещё тусклее, чем распиханные по квартире унылые энергосберегающие лампочки, вдобавок к этому прозаически моргала, наипротивнейшим образом отвлекая. Не сейчас правда, потому что когда заваливаешь Символ Мира в кровать с одной конкретной целью, отвлекаться, вообще-то, кощунственно. Но непостоянство света заставляло глаза болеть, а порозовевшее лицо Тошинори прятало в тени. Шоте не нравится, когда лицо Тоши прячется в тени, но отвлекаться на ебучую лампу он не будет, нет. Пиздец, у них первый секс, а его ебет какая-то сраная лампа. Айзава вздыхает тяжело, нависая над распластавшимся на кровати Яги, который умилительно улыбается и прижимает кулаки к груди, потому что, как бы абсурдно ни звучало, вливаться так бесстыдно в личное пространство друг друга все ещё было неловко. Ценность понятия личных границ с возрастом, Господи, как по-старчески, возрастала в геометрической прогрессии. Шота никогда не любил прикосновения, предпочитая не допускать лишнего, Тошинори тем ощутимее отгораживался от чужих рук, чем старше становился. Поэтому ни один из них не требовал от другого безоговорочного принятия. Однако они и до этого, вообще-то, зажимались, и у Тоши не было никаких блять проблем с тем, чтобы сжимать чужие кости почти до хруста, спасибо. Шота вдыхает, выдыхает, пытаясь утопить всплывшее откуда то из недр гудяще-вязкое напряжение, и возвращается к вылизыванию чужой шеи, потому что это для обоих привычно и обыденно. Вообще, у Айзавы с личной жизнью было все стабильно отсутствующе, но недостатком секса он не страдал. В молодости была у него пара экспериментов, даже что-то вроде стабильности, но с годами физическое влечение издохло, не оставляя даже напряжения как такового. А потом появился Яги и стало сложнее не трахаться, потому что теперь хотелось. Даже не трахаться хотелось, а, скорее, Яги хотелось. А Тошинори на его обыкновенный вопрос задумался, покраснел и выдал, что не думал об этом. Шота не очень тогда понял, хотел он выйти из комнаты или сесть рядом и выгнуть бровь. Но выбрал второе. Яги сказал, что когда ты живёшь ненормальным, почти пугающим желанием спасать людей, тебе становится очень не до всего этого вот. Вот. А ещё опасность сливов, внебрачные дети, драма, венерические заболевания... На описании тупости смерти от сифилиса Айзава попросил оппонента заткнуться и просто согласился, а потом предложил попробовать. Не сифилис, секс. Тошинори не отказался. Даже результаты анализов не потребовал, о чем Шота не пошутил просто из нежелания испортить то, что ещё даже не началось. Как бы то ни было, теперь они здесь. В спальне со сломанной лампой. Пытаются трахаться. Сказочно. Чужая шея кажется очень нежной, даже несмотря на то, что Яги костлявый. Кожа мягкая, эластичная, ее легко вобрать в рот, а ещё Айзава агрессивно отгоняет желание сжать челюсть так, что кусок оторвётся. Поэтому он не задерживается на одном месте, петляет, целует, цепляет уши зубами и слушает чужие мягкие звуки. Это все обыденно, привычно и приятно, так, как и должно быть. Яги немного ёрзает, руками гладит чужую грудь и откидывает голову. Они условились, что раз Айзаве надо, значит он и будет вести. Шота был почти готов великодушно вручить бразды правления Тошинори, но тот как-то заметно замялся, выпытывать не позволил, просто обозначил, что в этот раз побудет снизу. Айзава согласился, но настороженность никуда не делась. Все шло по плану. Если в вопросах секса вообще были применимы какие-то конкретные и спланированные, хм, планы. В любом случае, Шоте было хорошо, Тоши, судя по звукам и нуждающимся пальцам уже в волосах, тоже, поэтому Айзава позволил себе потянуться за смазкой, параллельно спускаясь поцелуями на грудь. Палец проник без особых трудностей, а Тошинори зазвучал ощутимо громче, когда вместе с этим Айзава почти что мстительно укусил его сосок. Рука двигалась, подготавливая, губы все чаще присасывались к коже, язык то и дело проходился по чувствительной груди, а пальцы свободной руки по традициям не очень дешёвого, наверное, порно игрались с соском. И все шло хорошо, потому что Тоши был очаровательным, дрожал, гнулся, что-то бормотал и кусал собственные пальцы. А дальше все полетело в тартарары. Потому что внезапно Тошинори вскинулся, вскрикнул, весь зажался, что очень ярко ощущалось в одном конкретном месте, и тут же его руки ощутимо пихнули Шоту прямо в лицо, пытаясь панически отстранить его куда подальше. Айзава отчётливо ощутил, как внутри трещит то самое напряжение, что поселилось ещё с того самого момента, когда ему показалось, что Тоши чего-то недоговораивает. А потом он, повалившийся на задницу, спасибо, что ещё в штанах, поднял глаза на мужчину. И увидел еле отсвечивающие в темноте слезинки в уголках чужих глаз. Худые колени прижаты к груди в защитном жесте, руки прикрывают наготу. Тошинори смотрит на него, а в глазах – страх. Айзава реагирует быстро, не осознавая толком, что произошло, но уже предпринимая какие-никакие меры. Издержки профессии. Присаживается на пятки, не совершая никаких поползновений в сторону мужчины. Поднимает руки, чтобы было видно, и медленно, успокаивающе говорит, потому что пиздец а что в таких ситуациях вообще делать? Что вообще блять случилось? – Спокойно. Все в порядке. Я не трону тебя, пока ты сам меня не попросишь. Тошинори вздрагивает, поднимает взгляд, и влажная пелена не возбуждения немного сходит. Он выдыхает звучно, словно сейчас разревется, а ещё его тело расслабляется и его начинает заметно колотить. – Прости, – севшим враз голосом, и Айзава хочет потянуться вперёд, потому что ничего не понимает, но держит руки при себе. Только следит пристально за чужим телом, которое тянется вниз, на пол, туда, где они оставили одежду. Яги натягивает штаны, руки трясутся так, что он даже не пытается их застегнуть, а по лицу у него текут уже вполне себе настоящие и тяжёлые капли, но он все ещё не даёт разрешения. Поэтому Айзава смотрит, надевая на себя откинутую в порыве чего-то там кофту. Голова слишком медленно осознает произошедшее, но именно это позволяет не удариться в самобичевание, потому что Яги выглядит очень плохо, и выглядит он так из-за него. Айзавы. Шота выдыхает, отодвигая внутренний кризис и жгущую все те же внутренности хрень, которую он осознает чуть позже, продолжает следить за чужим состоянием и поднимается, спрашивая: – Воды? Яги накидывает на себя одеяло, кутаяясь в гусеницу и, не поднимая головы, кивает. Айзава никогда в жизни так быстро не бегал за водой, а он долбаный герой, скорость – его постоянная спутница. Тошинори сидит все так же, а стук стекла о деревяшку тумбочки заставляет его дрогнуть опять. Каждый раз, когда Яги вздрагивает – у Айзавы скручиваются внутренности. Тошинори смотрится неестественным, ломаным и каким-то чуждым, когда не может успокоиться. Шота хочет обнять, попытаться утешить, но иногда прикосновения – последнее, в чем нуждается страждущий. Айзаве думается, что это тот случай. Они сидят на некотором расстоянии друг от друга, Тоши у изголовья, Айзава с краю. Когда всхлипы становятся менее судорожными, а тело перестает вздрагивать так, словно в следующую же секунду пойдет трещинами, Яги тянется к стакану. Айзава слышит звучные глотки, смотрит, как дёргается чужой кадык и как капли расплескавшейся жидкости стекают из уголка губ. Иррационально все это вызывает только желание обнять. Невинно прижаться, разделить тепло на двоих и быть вот так. Но сейчас это кажется неправильным. – Проблемный ребенок номер один повздорил с проблемным ребенком номер два сегодня на тренировке. В итоге вся практика ушла на то, чтобы их разнять, – Айзава делает то, что не любил и не умел делать, но Тошинори научил. Он говорит. – Класс ощутимо в восторге с перепалок этих двоих. Мне кажется, они все в эти моменты мечтают о попкорне и очках. Я тоже иногда об этом думаю. Айзава несёт все то, что обычно фильтрует перед тем, как сказать. А Тошинори нравится, когда Шота заговаривается, льет свои скрипучие трели "как соловей", замолкая потом надолго, потому что во время этого "надолго" тишина становится заполненной словами настолько, что кажется, будто они почти физически обнимают за плечи. Это приятный эквивалент реальным тактильным взаимодействиям, поэтому Айзава, что сказать, вкладывает всего себя. Тошинори не выражает очевидной реакции, но слушает, поглаживая себя руками по плечам. Шота отводит взгляд, потому что этот жест вызывает тошноту. – А вообще у всех наблюдается заметный прогресс. На той тренировке, где ты не присутствовал, Киришима уложил Тодороки на лопатки. Добрался же, пер, как танк, срать хотел и на лёд, и на огонь. Пугающе удивительный ребенок, – Киришима действительно показал себя отлично, Айзава не преминет об этом упомянуть, ибо о чем Яги действительно любил слушать, так это о прогрессе. Во всех его проявлениях. – Тодороки, на самом деле, в контексте этой тренировки тоже хорош. Тактически очень правильно преграждал путь, немного не рассчитал, но были все шансы. Киришима оказался быстрее и чуть твердолобее. Яги крохотно хихикает и Айзава еле сдерживает облегченный выдох. Искорка тепла расползается в груди и его немного попускает. Не все так плохо. – Ты очень нежно о них говоришь. Не могу не радоваться, когда слышу от тебя такие интонации, – от проглоченных рыданий у него немного хрипит и дрожит голос. Айзава аккуратно поворачивает голову в его сторону и ювелирно тогда же Тошинори поднимает взгляд. В глазах у него плещется запиханная в угол затравленность, нежность, константа для этих голубых кристаллов, и вина. Это заставляет вдохнуть кислород, выдохнуть углекислый газ и сложить ноги по-турецки. Рационализация. Чем большему количеству действий ты дашь название и назначение, тем больше порядка они будут приносить. Шота хочет начать думать, как привести к злачной теме и стоит ли вообще, но эту хуйню делают за него. – Прости. Глупо вышло. Я... – Тошинори что-то старательно пытается из себя выжать, но получается только жутко глубокая морщинка на лбу и полное отчаяния лицо. – Ты не должен говорить, если тебе тяжело. Я все понимаю. Айзава хочет, чтобы Яги было комфортно. И если секс – некомфортная среда, то пожалуйста, он готов от него отказаться, правда, это не проблема. Тошинори очевидно не может знать своих предпочтений, не имея оформившегося опыта, может быть ему оно вообще не надо. Жил же как-то все это время. Без секса. Яги, однако, машет головой и устраивается немного удобнее в своем коконе. – Нет, я скажу. Это то, что делают взрослые люди во взрослых отношениях. Вроде бы, – голос сквозит лёгкой неуверенностью, но присущей ему настойчивостью. Вот это вот всегда так умиляет, потому что две стороны – Тошинори Яги и Всемогущий – переплетаются очень трепетно и, спаси Господи, сладко. Это сложное лицо хочется обнять руками и стереть с него все следы напряжённости. Чмокнуть в нос и отправить спать. Отдыхать. Жить спокойную жизнь. Но это изломанное тело и не менее изломанная душа выбирают бороться. Так что Айзава хочет уважать это. – Осознанность, конструктивность, водичка с лимоном по утрам. Как очаровательно, Тоши, – Шота говорит как можно мягче и тише, приподнимая уголки губ, ободряюще вскидывая голову, побуждая продолжить. Это работает, потому что с этим огромным куском тепла и света работает только искренность. – Я, знаешь, не думал ведь об этом. И как-то так вышло, что не было необходимости. А сейчас появилась, – Яги грызет свои губы, и без того уже красные и искусанные, перебирает одеяло на плечах и не смотрит в глаза. Продолжает. – Я просто привык, что все под моим контролем. Еда, повседневность, мир. Тоши трёт лоб пальцами и словно сам понимает, насколько гротескно и грандиозно это звучит. Пиздец. Страшнее то, что не соврал. – И вот я тут. Лежу. И ты. Вот это вот все, – Яги неопределенно машет руками, одеяло сползает, приоткрывая как-то даже трогательно торчащие кости плеч и ключиц. – Я, прости Господи, испугался. Потому что это тело не позволило держать под контролем. Оно получало удовольствие, оно, кхм, отдалось тебе. А мой разум не смог. Айзава выдыхает, удивительно легко понимая, о чем он говорит. Это неожиданно бьёт сильнее, чем он думал, что ударит. Боже, а ведь правда. У Яги налицо пиздецкие проблемы с доверием, учитывая, как отчаянно он порой пытается снова взвалить мир на себя, очевидно не имея никаких возможностей это сделать. Откуда бы ему взять доверие к партнеру? Даже звучит глупо. Тошинори, кажется, правильно расценивает ебало-кирпич и все-таки продолжает. – Не подумай. Дело не в тебе. Я доверяю, я хочу, я, мне кажется, даже смог бы. Если бы чувствовал себя чуть более... уверенно в этом теле, – у Яги, почему-то, розовеют скулы. Айзава заинтересованно выгибает бровь. – Понимаешь, я... боже, это так стыдно. В общем, ты был первым, кто трогал меня, кхм, настолько настойчиво, и этого было очень много и в определенный момент мне стало больно от того, насколько это было х-хорошо... Яги сбивается на последнем слове, пылая уже всем лицом, сыпется буквально, издавая нечленораздельные звуки в одеяло. Шота хлопает пару раз глазами, обрабатывает и. О. Ого. Как в тупых слоубернах, ей богу. – Гиперстимуляция, – бормочет и слышит писк со стороны комка. Ну, это объясняет слезы. И всплеск этот эмоциональный в общем тоже. Но проблема доверия все ещё нагнетает разрешившуюся ситуацию, потому что это вовсе не то, что устраняется простыми словами или менее настойчивыми касаниями. – Пожалуйста, иди сюда, мне уже стыдно, что ты сидишь на краю как бедный родственник из-за моей истерики, – Тошинори опять пищит из-за одеяла и смотрит на него очень убедительно. Шота, получив наконец разрешение, подползает, облокачивается о спинку кровати и притягивает тушку к груди. В нее утыкаются охотно и облегчённо даже. Приятно. – С телом понятно. Но скажи честно, ложился ты сюда не особо уверенным, что хочешь, я прав? – Айзава утыкается губами в чужую лохматую макушку и вдыхает. Пахнет солнышком. – Я же говорю, дело совсем не в тебе... Шота сжимает объятья чуть сильнее, потому что редко эта шпала два метра ростом ощущается такой маленькой. Возможности нужно использовать по максимуму. – А я и не требую с тебя, человека, который всю жизнь все на себе одном тащил, доверия ко мне. Глупо ожидать, что ты вдруг внезапно, будучи полностью автономным, захочешь от кого-то зависеть. Это страшно, – Айзава просто, вроде как, знает, о чем говорит. Только у него это не осложнялось ответственностью за весь грёбаный мир, поэтому он доверился проще. Яги издает непонятный мягкий звук и утыкается трогательно в шею. Боже, как огромная собака, неумещающаяся в лежанку. – Я так хочу. Тебя. Во всех смыслах. Но эта чертова потребность контролировать. Я могу отпустить тело, но не могу отпустить голову. Я не привык. Айзава понимает. Слишком хорошо, чтобы спорить. В геройстве нет места слабостям, расслаблению, это не работа – это образ жизни. Из него нельзя уйти, как можно уйти из офиса. О нем нельзя забыть на вечер, потому что ты вечный слуга, заложник и мессия. Героика становится не частью жизни, а непосредственным наполнением самого человека, бурля в его существе подобием смысла. В определенный момент мозг просто переходит в постоянный рабочий режим, думая, планируя, анализируя. Где-то больше, где-то меньше. Обыкновенная издержка профессии. Только один хрен, когда ты вечно озабочен тем, чтобы уберечь людей в своем секторе, и совсем другой, когда ты печешься о судьбах всех людей всего гребаного мира. Даже звучит отвратно. И очень, очень травмирующе. – Ты буквально состоишь из ответственности, ты знаешь, Тоши? Тоши смеётся в ключицы горячим дыханием и руками цепляет плечи. – Я знаю. И это очень грустное "я знаю". Слишком глубоки некоторые привычки, переросшие в рефлексы на подсознательном уровне. Расслабить Тошинори – нереальная задача. – С другой стороны, курировать этих первогодок тоже ебучий случай, – бормочет Шота себе под нос, но под носом у него Яги, поэтому он ёрзает, заинтересовавшись. Нахохлившийся воробей, ей богу. – О чем ты? – Спрашивает, даже голову поднимает, чтобы в лицо заглянуть. – Говорю, будем понемногу расширять твои рамки доверия. Если хочешь, конечно. Айзава не уверен, что Тошинори понял, но, тем не менее, уверенный кивок был получен. – Прекрасно. Начнем, пожалуй, с разговоров о детстве. Лицо Яги принимает комично отчаянное выражение. – Просто сходи со мной как-нибудь к психологу, ладно?