Еще один рассвет

Ему не следовало возвращаться. Но он так долго учился забывать, что решил забыть и последний строгий запрет его врача - никогда не встречаться с Китнисс. Он подошел к окну, залез на подоконник и прыгнул... руками ухватился за ветку старого клена, все еще растущего за пекарней. Пит усмехнулся, вспомнив долгие часы, проведенные в тренажерном зале капитолийской больницы. Спрыгивая на землю, он отвлекся, потерял равновесие и упал в высокую траву. Вставать не хотелось, и он так и остался лежать на земле, наблюдая за спешащими куда-то серыми облаками. Когда боль от падения прошла, Пит рывком поднялся и пошел вперед. У него не было определенной цели, он просто стремительно шел, почти бежал по новеньким, незнакомым улицам Двенадцатого. Только некоторые детали намертво впечатывались в его мозгу: высокий белоснежный мемориал на площади перед восстановленным Дворцом Правосудия, небольшой желтый домик на месте пекарни его родителей, развалины Шлака, чистое здание отстроенной школы, яркие цвета Луговины. Когда солнце начало садиться, усталые облака, наконец, остановились, и пошел теплый, густой дождь. Пит присел на заброшенном сеновале у края дистрикта и прислушался к перестуку тяжелых капель. Дожди шли и в его снах. Иногда ему снились грозы, когда его Китнисс оставалась дома, спала долго и сладко, уже после завтрака приходила к нему в пекарню, рисовала глупости на столах, запорошенных мукой, смеялась над его возмущением и обжигалась, отщипывая кусочки от только что испеченного, горячего хлеба. В Деревню Победителей Пит вернулся уже на закате. Напротив его дома, в небольшом зеленом садике на широких качелях сидели Энни и Китнисс. Энни подняла голову и приветственно помахала рукой, жестом приглашая его подойти поближе. Китнисс зябко куталась в плед и рисовала что-то зонтиком на песке, тут же играли в догонялки Селия и Марк, весело шлепая по лужам резиновыми сапожками. Впервые Пит увидел Китнисс так близко и не мог заставить себя отвести взгляд. Изменилась ли она? Будет ли по-прежнему избегать его? Отпустив детей, Китнисс явно не находила себе места. Энни спросила ее про лес, она стала отвечать, но замолчала на середине фразы и принялась механически обрывать мокрые листочки с яблони. В его сторону она посмотрела лишь раз - и такая усталость и безысходность читалась в ее взгляде, что Пит испугался. Что он хотел увидеть, возвращаясь в Двенадцатый? Ее безоблачное счастье? Она жива, здорова, у нее есть, ради кого жить: веселый мальчишка и молчаливая ласковая девочка. Разве этого недостаточно? Китнисс постояла с ними еще немного, напомнила детям, что скоро ужин, и ушла в дом, бесшумно ступая по усыпанной песком дорожке. Пит, затаив дыхание, смотрел ей вслед, слышал, как едва слышно скрипнула, закрываясь, дверь на ее кухне. Он сел на качели рядом с Энни. Ноющая боль внутри теперь пульсировала вместе с ударами его сердца. Все чувства обострились, даже цвета вокруг, казалось, стали ярче, словно в тусклый пасмурный день на мгновение вышло яркое солнце. От контрастов болели глаза, от шквала громких звуков звенело в ушах. Он зажмурился и закрыл уши руками, подождал, пока звон немного стих. Теперь он рассматривал открывшийся пейзаж, будто впервые увидел обновленную Деревню Победителей. Почти во всех окнах уже горел свет, свежеокрашенные приветливые фасады были обрамлены сочной зеленью фруктовых деревьев. - У тебя бывают сны, такие прекрасные, что ты боишься просыпаться? - глухо спросил Пит. - Мне снился только один такой сон, – отозвалась Энни. – Я бежала по коридору Тринадцатого навстречу моему Финнику. Он обнял меня, осыпал поцелуями и больше ни на минуту не отпускал, все время волновался, что я снова исчезну. У нас была чудесная милая свадьба, своя комнатка, небольшая кровать - одна на двоих, и мы были бесконечно, безумно счастливы. Но этот сон слишком короткий. Мои плохие сны намного длиннее. О том, как он ушел и больше не вернулся. О тяжелой беременности, токсикозе, постоянной лжи. Люди в белых халатах молчали и прятали глаза. Они пичкали меня снотворным, и я спала. Только однажды я их обманула и сбежала из больницы. В этом кошмаре я узнала, что мой Финник давно умер. Следующей ночью я родила Финника-младшего, и меня опять усыпили. А когда я проснулась, мои волосы... Энни опустила глаза и начала чертить на земле закорючки кончиком своего зонта. Пит пристально посмотрел на нее и провел кончиками пальцев по ее растрепанным ветром волосам. - Утром они были каштановые... - он изумленно выдохнул. – А сейчас твои волосы белые, как морская пена. Энни грустно улыбнулась. - Что еще ты видишь? - Морщинки около твоих глаз, веки, совсем прозрачные от бессонных ночей. Сколько прошло лет, Энни? Как давно я здесь не был? Энни покачала головой. - Я не знаю, Пит. - Почему я не видел этого раньше? - Мы видим только то, что хотим увидеть, и мало кто решается открыть глаза по-настоящему. Пит вздрогнул, ее слова прозвучали слишком резко... как нож хирурга, вспарывающего старый нарыв, чтобы выпустить гной. - Расскажи мне про нее, про детей, пожалуйста... - Ты ведь знаешь ее намного лучше, чем я. - Я слышал… - он осекся. - Гейл говорил, что Селия почти все время молчит. - Селия совсем не разговаривает. - Она родилась немой? - О нет, раньше ее даже дразнили Болтушкой. Но в пять лет она замолчала, и больше никто не слышал от нее ни слова. - А мальчик? - Он полностью здоров, - в голосе Энни, доброй милой Энни сквозило резкое осуждение. - Ты думаешь, я должен был вернуться раньше? Она молча отвернулась. - Тетя Эни, смотли, смотли, ягоки! – румяный, смеющийся Марк подбежал к Энни и протянул в липкой ладошке несколько ягод земляники. За ним подбежала перепачканная в ягодном соке Селия, но ее нежная улыбка потухла, как только она заметила Пита. В сознании Пита, ослепляя яркими вспышками, всплывали картины его сновидений: маленькая смеющаяся темноволосая девчушка, бегущая ему навстречу, протягивает запачканные ягодным соком ладошки; Китнисс, пересчитывающая ягоды, мягкое прикосновение ее пальцев к его губам, когда она заставила его попробовать хотя бы одну... Энни осторожно взяла одну, самую маленькую ягодку, потом всполошилась, что дети испачкались, сообщила, что чумазикам нужно срочно умываться и ужинать. Пит больше не ждал ее ответа – провожая их взглядом, он видел только взлохмаченную от быстрого бега светловолосую, почти белую макушку мальчика. Резкая боль в животе заставила его подняться. Лучи заходящего летнего солнца мягко освещали его старый дом, магазин уже был закрыт. Опустевшая пекарня казалась совсем чужой, темные окна навевали тоску. Войдя, он не стал включать свет и, нащупывая дорогу в полутьме, спустился в мастерскую. Давно просевшая деревянная дверь скрипела и открывалась с трудом. Пит щелкнул выключателем. Лампа тускло вспыхнула и замигала, медленно разогреваясь. Так же, как и его комната, подвал был аккуратно прибран, и все же неоконченная картина на мольберте была покрыта слоем пыли. Он обошел мастерскую в поисках салфетки, нерешительно прикоснулся к повернутым к стене старым полотнам. Он забыл, что было нарисовано им когда-то бесконечно давно, в его прошлой жизни. В той жизни, где Китнисс была смыслом, его недостижимой и бесконечно желанной мечтой. Пит медленно развернул к себе небольшую картину. Маленькая счастливая девочка, склонившаяся над огромным белым грибом. В его снах так выглядела его дочь. Пит развернул еще одно большое полотно. В лучах заходящего солнца в удобном кресле на веранде сидела молодая мать, она кормила грудью крошечного младенца. Пряди каштановых волос, закрывали лицо женщины, и все же это была ЕЕ улыбка, ее изгиб шеи. Как он смел рисовать свои сны, наполненные пустыми, разрушенными надеждами? На следующей картине Китнисс была беременна и полностью обнажена. У Пита перехватило дыхание, он чувствовал, как с каждой увиденной картиной надвигающееся безумие захватывает его все глубже и глубже. Но он не нашел в себе силы остановиться. Он метался по мастерской, поворачивая холст за холстом, не успевая рассмотреть детали – он лишь жадно впитывал и не мог насытиться увиденным. Как изголодавшийся путник набрасывается на еду, он хватал картины, наброски, перелистывал эскизные тетради. Истина казалась невозможной, чудовищной, ужасной. Воспоминания, его кошмары и мечты звенящим роем ворвались в сознание. Беспокойные всплески старых сновидений, нити почти забытого прошлого, сплетались в единое целое, соединяясь с сюжетами его полотен. Минуты, часы, недели и годы, воскресая в его памяти, соединялись в самую главную картину – картину его жизни. Каждый его сон, каждое невероятное и восхитительное мгновение его грез он прожил на самом деле. Минуты счастья, которые он так упорно старался забыть – все было правдой! Белокурые волосы мальчишки, молчание Селии, ее потерянный испуганный взгляд, осуждение Энни – внезапно все стало на свое места. И Китнисс. Теперь он помнил, как она называла его монстром, капитолийским выродком, как впервые взглянула на него без страха, как цеплялась за его искалеченную жизнь обломками своей. Он помнил дни, когда она открывала ему свое израненное сердце, как она отдала ему свое тело, покрытое сеткой шрамов, как стала его женой… Одного дня он не мог вспомнить – дня, когда он бросил беременную Китнисс одну с пятилетней Селией и уехал из дома. В одно мгновение радужная действительность разбилась, как стекло, и обрушилась на него тысячами жалящих осколков. Боль внутри внезапно стала разрывающей. Пит схватился руками за живот. Ныли старые раны, так будто по ним только что полоснули ножом. В висках стучало. От боли он почти ослеп, в горле застрял крик, в голове лишь одна мысль - в мастерской нельзя оставаться. И он пошел, спотыкаясь и падая, чувствуя, как по рукам стекало что-то липкое, теплое. Он пришел в себя на полу пекарни. Боль немного утихла, приглушенный женский голос у входа заставил его сосредоточиться на реальности. - Я только положу клубнику в холодильник, завтра у меня выходной, Джосс ведь сегодня вернулся, буду спать до обеда! – Пит узнал голос Тэффи. Ее собеседница недоверчиво хмыкнула. - Хотела бы я на это посмотреть! Уверена, уже к завтраку прискачешь сюда проверять, все ли в порядке, - в замке повернулся ключ, включился свет. Пит слышал уверенные шаги, возню в холодильнике. - Ну вот и все. Пойдем? Он пытался позвать на помощь, но связки не слушались, вместо слов он смог выдавить еле слышный свист. Его не слышали. Он сосредоточился, стараясь набраться сил. Свет в пекарне потух. - А что от НЕГО, нет новостей? – вопрос незнакомки повис в воздухе. - От Мелларка? Нет, - булочница помолчала. - От почтальонши я слышала, что он даже писать пару месяцев как перестал. Правда, девочка ни на одно письмо его не ответила, но оно и понятно. Я ведь частенько слышу, как она перед рассветом во сне кричит, а потом просыпается и бегом в лес со своим луком. Глаза и лицо в слезах, опухшие. Через пару часов вернется, уже беленькая, только мешки под глазами – и сразу к детям. - Говорят, он совсем рассудок потерял? Его Капитолий травил долго, вот, наверное, остатки совести и вытравил. Тэффи зазвенела ключами у входной двери. - Не нам судить его, натерпелся парень… Но за то, что беременную жену и бедную малышку бросил – я б его голыми руками... - уходя, она нарочито громко хлопнула входной дверью. Голоса стихли. Длинные тени деревьев и тусклый свет уличных фонарей заполнили пекарню, укрывая ее мрачным рваным кружевом. Он дышал. Китнисс была права, не стоило доверять ему. Его била крупная дрожь, теплый воздух в пекарне превратился в холодную зловещую пустоту. От старых шрамов не умирают. Первая логичная мысль прочно закрепилась в голове. Пит попытался подняться, но руки, запачканные густой красной жидкостью, соскользнули со стола. Похоже, он опрокинул на себя целую банку краски, когда убегал из мастерской. Он подтянулся на локтях и сел на полу, прислонившись спиной к кухонному столу. Нужно было встать, переодеться. Нужно что-то придумать. Позвонить врачу в Капитолий. Нужно вспомнить тот чертов день! Объяснить, исправить… Он сделает все, чтобы исправить.