Не кто угодно

      — Кто я? — спрашивает Юра, разглядывая себя в гранях полупустого бокала. Отражение множится, фрагментируется. Совсем как я, — смеётся Юра и одним глотком допивает алкоголь. Он даже не знает, что пьёт, ему уже не важно. Если я не вижу, кто я, думает Смирнов, то это же не значит, что меня нет. Совсем не значит. Меня же люди как-то видят.       — А они видят?       Юра игнорирует незнакомца в баре, но не может игнорировать его вопрос. Тот заполняет голову, не даёт сосредоточиться ни на чём другом. Юра думает, что не могут же люди его не видеть. А что они вообще видят? То, что он им показывает. Ну и то, что могут увидеть. Не все они могут, и не всё он показывает. И показывает ли он себя? Наверное нет.       Показывает одну из миллионов граней своей личности или даже не это — маску, костюм, образ, что-то, подсмотренное на улице или в том же баре. Этим Юра и занимается — подсматривает. Здесь возьмёт одно, здесь — другое, сплетает всё это в причудливое лоскутное одеяло. Так видят ли его в этом всём? Юра очень сомневается.       Он выходит из бара и бредёт по ночной улице. Фонари здесь какие-то тусклые, тени наоборот тёмные и хищные. Но тени его не тронут, признают за своего. А разве он такой же как эти тени? Нет, конечно. Он становится тенью, когда идёт по тёмному переулку. В подпольном казино становится игроком (всегда плохим). В любой компании свой. Везде принимают. Нигде не любят. Хотя образ может и любят, дорогое пальто его любят, точную стрельбу уважают и ценят, преданность любят (хотя в итоге Юра предан только себе). Любят в нем что угодно, только не его самого, Юру Смирнова. Потому что он сам кто угодно, только не Юра Смирнов.       Кто я? — спрашивает Юра у своих лакированных туфель. Но те предательски молчат. Да кто бы мог Юре ответить на этот вопрос? Есть ли такие вещи или люди? Сам Юра уже не может ответить. Потерялся в своих масках. Это он сейчас идёт по ночному таинственному Петербургу или не он? Кто он?       Кто я? — спрашивает Юра у обшарпанной однушки. Квартира буквально разваливается на части, он же редко в ней бывает (он бывает где угодно, только не здесь). Обои в прихожей, оставшиеся от прошлых хозяев, почти облезли. Всё вокруг приходило медленно в упадок. И только огромное в полный рост зеркало у окна — всегда чистое и блестящее — чужеродный объект, не вписывается. Оно как Юра. Но Юра хотя бы старается вписываться. Не внешним видом, так поведением. А зеркало ему нужно, нужнее обоев в прихожей или работающего холодильника, нужнее чем сон на старой советской кровати. Зеркало показывает Юре, кто он. Пусть и редко Юра заглядывает домой — слово “дом” неприятно скребёт язык — но зеркало всегда протирает чистой тряпкой, рассматривает на наличие трещин. А потом себя рассматривает. Тоже на наличие трещин. Но образ всегда цельный. И всегда новый.       Кто я? — спрашивает Юра у зеркала. То отражает тёмно-зелёную рубашку, чёрные брюки, любимые туфли, новое пальто, яркие глаза на усталом лице. Глаза же зеркало души, верно? А какая она, его душа? Но у Смирнова только вопросы и абсолютно никаких идей, как на них отвечать. Он очень устал. Он валится на неразобранную кровать прямо в одежде и долго глядит во тьму квартиры, пока не отключается.       Просыпается от звонка. В голове шумит, а левую руку невыносимо ломит. Юра рад бы не помнить вчерашний день, но он помнит. Его память — его награда в каком-то смысле. Для полиции самый драгоценный навык, то, что он всё запоминает с первого взгляда. А вот для самого Юры — проклятие. Память помогает работать. Но совсем не помогает, когда хочется забыться. Ничто не помогает.       Юра со второй попытки поднимается на ноги и бредёт открывать дверь. На пороге Федя. Надо же, думает Смирнов, и внутри горько вспыхивает желание захлопнуть входную дверь. Не должен Федя видеть его квартиру. Не достойна она такого, как Федя. И Юра-то не особо достоин.       — Что-то случилось? — Юра пытается выйти на площадку и закрыть за собой дверь.       — Это вот я у тебя пришёл уточнить, — Федя смотрит строго и серьёзно. На его куртке тают снежинки, одна за другой. Капли блестят в тусклом свете лампы. — Я могу войти?       Юра наблюдает, как в его квартире хозяйничают, с его же, Юриного, разрешения, но такого никогда раньше не было. Федя моет чайник и ставит кипятиться, моет чашки. И чай он предусмотрительно с собой принёс. Откуда только знал, что у Юры не бывает ничего и никогда? Забота ощущается терпким вкусом на языке, обжигает уголки рта. Забота греет руки. Забота смотрит с прищуром. А Юра не знает, что ответить. Правду отвечать точно не хочется. Хотя что из этого правда? — хороший вопрос, думает Юра. И пьёт чай.       — Так что вчера случилось?       Тоже хороший вопрос, думает Юра. Есть простой ответ. На языке фактов. Но простые ответы Прокопенко никогда не устраивали. Он копает глубже, зарывается под слои и маски, заглядывает в самую суть. Может он даже знает, кто я, думает Юра. На вопрос снова не отвечает, а вместо этого интересуется, как дела в участке, он-то там неделю не появлялся. Федя мрачнеет, но отвечает, пересказывает историю про перестрелку, которую ему Коля принёс пару дней назад, рассказывает о том, как Хмуровой выбирали всем отделом на рынке букет на день рождения, не говорит, что Юра тоже вроде как должен скинуться, Федя сам за него внёс. Про Грома тоже молчит. Но вопрос всё равно повисает в воздухе. Почти как тот в баре вчера. И в голову к Смирнову забирается.       Федя же так просто не уйдет и не оставит его. Придётся рано или поздно что-то ответить, что-то рассказать. У Юры все нутро скручивает. Он смотрит устало в чашку. Долго смотрит, а потом всё же говорит:       — Мы с Громом вчера…       Федя аж дышать перестаёт, выжидающе замирает. А Юра снова замолкает, переводит взгляд с чашки на стену с облупившейся краской, потом на поверхность стола, на Федину руку.       — Знаешь, - начинает снова, — с ним тяжело бывает. Он же прямой, как штык. И колет так же больно.       Взгляд у Феди становится таким понимающим, что Юра с ним не может встретиться, снова смотрит в чашку, сжимает её сильнее. Федя точно знает, Федя с Громом работает уже давно, он его напарник и друг. Смирнов это сейчас ощущает всё отчетливее. А внутри удушающие начинает звенеть пустота, словно все слова разом потерялись и он вынужден их по одному искать и вынимать на поверхность. На грудь словно тяжелым армейским сапогом наступили, и весь воздух куда-то исчез, а пульс наоборот почему-то учащается. Может всё же простым ответом отделаться? Так заманчиво. Но Федя здесь: сидит и смотрит, и ждёт. И никуда он не намерен уходить, понимает вдруг Юра. Стал бы он чай приносить, если бы его не волновал Юра. Стал бы он вообще приходить. А может не Юра его волнует вовсе, может он из-за напарника здесь, из-за Кости. Он же точно от него узнал, от кого ещё. Стало вдруг больнее.       — Я знаю, — говорит Федя, хотя и без слов всё было ясно, протягивает свои руки и кладёт поверх Юриных, всё ещё сжимающих несчастную чашку. Это движение, это тепло ощущается разом и всюду. Юра замирает и просто слышит, как в голове гулко стучит кровь. Эти руки как будто всего его накрыли. Слёзы как-то сами начинают течь нескончаемым потоком, словно прорвало, в горле неприятно и сухо. Непонятная горечь и тоска захлестывают волнами и сразу с головой. И одновременно с этим становится невыносимо стыдно перед Федей. За квартиру, за то, что тот чашки мыл, за стёртый линолеум и облупленные стены. За себя и свои непрошеные слёзы. Федя пришёл поговорить, а Юра не может выдавить из себя ни слова. Никуда не годится. Он вынимает руки и проводит пару раз по лицу, убирая влагу. Это все неуместно и ненужно.       — Пойдём, — Федя встаёт рядом и проводит по спине, обтянутой кашемиром, ладонью, словно приглаживает ворсинки. На немой вопрос поднявшегося следом Юры улыбается и кивает в сторону кровати. — Полежим. Тебе успокоиться нужно. Только пальто своё сними. Зачем ты в нем дома ходишь, вроде не холодно у тебя тут.       Наверное, это было странно и непривычно, но Юра не успел сходу осознать и оценить, просто следом за Федей забрался на постель. Вся гамма чувств накрыла позже, когда он окунулся в чужой запах и в чужие объятия. Как вообще возможно то, что происходит? Совершенно невозможно, думает Юра и закрывает глаза.       Сколько они так лежат, Смирнов точно не знает, однако в голове у него больше не шумит и ком к горлу не подкатывает. Происходящее удивляет. Но это скорее всего пьяный бред, и Юра скоро очнется и потом в глаза Прокопенко смотреть не сможет. А если не сон, то тем более не сможет.       — Он сказал, что с моим заданием справится кто угодно, — Юра не называет имя, но они оба знаю, о ком речь.       — Но Хмурова тебе поручила, — Федя выделяет “тебе”, а свободной рукой гладит там, где достаёт, медленно так и успокаивающее. Дышит также. Смотрит куда-то в пространство и размышляет.       — Поручила, — соглашается, но сомнения всё равно изнутри точат. — Но не говорила, что никто кроме меня не справится.       — Так ты хочешь быть исключительным? — Федя улыбается потолку, слегка запрокидывая голову, чтобы Юра не заметил, но тот все равно улавливает улыбку в словах. И эта улыбка его не задевает даже, наоборот смущает. Исключительным Юра ощущает себя прямо сейчас.       — Я хочу быть собой, — говорит и тише добавляет, что не знает, кто он. Внутри плещется надежда, что Федя знает. Он же под кожу смотрит, суть видит. И Юра спрашивает.       — Только ты можешь ответить на этот вопрос, — помолчав, произносит Федя. — Не я. Не Хмурова. И уж точно не Костя.       — Не могу, — тепло чужого тела и правда расслабляет, позволяет говорить откровеннее. — Мне кажется, что я хамелеон. Подстраиваюсь подо всех. Я уже не могу с уверенность утверждать, кем являюсь.       Юра больше не спрашивает, не просит определить его хоть как-то. Он смотрит внутрь и видит там только отчаяние. Себя он там не находит. Он действительно великолепный актёр, который не может выйти из роли? Он кто угодно. Лоскутное одеяло. Хамелеон.       — Я же не знаю ответа, — Юра чувствует вибрации голоса под щекой, они проходят сквозь всё его тело, отзываются мурашками вдоль позвоночника. Федя ответа действительно не знает, но очень хочет помочь, поэтому добавляет, — мы можем обсудить. Знаешь, хамелеоны же тоже не всегда подстраиваются под обстановку. Иногда им это не нужно, и они являются сами собой. А если даже и меняют окрас, то внутри всё равно остаются собой.       Кем остается Юра, когда не на задании? Кем он остается, когда на него не смотрят? Он столько раз смотрел в зеркало, но оно отражало только оболочку. Иногда немного потрёпанную, иногда уставшую, невыспавшуюся, пьяную. Он столько раз пытался разглядеть в отражении себя, что сбился со счёту.       — Я постоянно ношу маски.       — И сейчас тоже? — Вопрос застает врасплох. Юра не знает.       — А ты меня видишь? — он вспоминает вопрос незнакомца в баре.       — Не совсем, — Федя снова улыбается и продолжает медленно гладить по левой руке, по плечу, аккуратно прижимает к себе. — Сейчас я тебя чувствую.       — И что ты чувствуешь?       — Тепло.       Тепло — это хорошо, думает Юра, поворачиваясь на бок и обнимая в ответ. От Феди тепло он тоже чувствует. Слышит биение сердца, слышит едва уловимое дыхание. Федя живой. И Юра, наверное, тоже. Он думает про хамелеонов, которые, когда подстраиваются, остаются собой. Возможно, думает Юра, что именно его внутренняя суть, его личность, позволяет менять образы как перчатки. Что-то в нём может и есть такого, что отличает от других и делает Юру самим собой. Он улавливает детали и хорошо владеет информацией, быстро учится и выживает (ох, в вопросе выживания он точно мастер!), умеет переключаться. Но это всё навыки. Делают ли они его Юрой Смирновым? Может только на тысячную долю процента.       Кто он вообще такой? Коп под прикрытием. Одиночка, вечно стремящийся к людям. Занимающий у всех и вся, избегающий конфликтов, но всё равно спорящий с Громом. Потому что с Костей по-другому не получается. А я пробовал по-другому? — спрашивает себя Юра и понимает, что нет. С Костей очень легко поругаться и разбежаться до следующего конфликта. Смирнов никогда и не пробовал просто с ним общаться. Интересно, как Феде удается подобное?       Он хочет спросить, а потом замечает, что Федя задремал, обнимая его. Что он там хотел, чтобы Юра успокоился? Вроде успокоился. Насколько можно быть спокойным в Фединых объятиях. Юра тихо смеётся и лицом утыкается в чужую рубашку. Приятная смесь запахов просто оглушает. На вопросы правда ответов так и нет, но можно и позже подумать. Юра ответы готов искать столько, сколько понадобится. Лишь бы Федя был… Он останавливает мысль. Рядом? Хочется, конечно, чтобы Федя был рядом. Но так будет не всегда, это Юра понимает.       Федина поддержка ощущается как сокровище. Её Юра ценит очень высоко. Никогда почти не просит. А когда получает, очень-очень ценит. И сейчас ему становится лучше благодаря ей. Думать легче. Мир словно остановился и перестал мельтешить. Наверное, он сейчас не носит маску, она ему без надобности. Надо только получше присмотреться к себе — и ответ как-нибудь придёт.       Они снова пьют чай, на этот раз Юра берёт инициативу и на правах хозяина ухаживает за гостем. Это почти также приятно, как принимать заботу. Потом Федя уходит. А Смирнов, закрыв за ним дверь, идёт к зеркалу, чтобы завесить плотной тканью. Ему пока не нужно смотреть на отражение, ему нужно смотреть внутрь и научиться видеть себя.