une balle dans le cœur

Когда раздаётся звук выстрела в груди Рана что-то клинит, а в голове щёлкает. Перед глазами вспыхивают белые искры, уши закладывает разрывающим всё внутри звоном; горло сдавливает удавкой — он задыхается от нечеловеческой боли и опускает взгляд помутневших глаз вниз. Грязно-бурое пятно липким разводом алеет на левой стороне груди, прямо там, где всё ещё остервенело бьётся его сердце. Он трëт пятно пальцами — крови на них почему-то нет. Видение исчезает также быстро, как и появляется. Стремительно исчезает, оставляя после себя лишь растерянность и пустоту. Тело всё ещё сотрясала крупная дрожь, и Рану пришлось прислониться к стене, восстанавливая сбитое напрочь дыхание. Мужчина всё ещё сминал ткань ослепительно белой рубашки на уровне груди, словно хотел протереть в ней дыру. «Но оно же там было...» — Ран, что с тобой? — младший Хайтани, до этого стоявший возле противоположной стены, наблюдая за «номером два» Бонтена. Точнее, за тем, как он расправляется с предателями. Он смотрел молча, без сожалений. Эти люди — лишь биомусор, жалкие крысы, сливающие информацию при первом удобном случае. Их не жаль — от них тошнит и сводит скулы. — На мне нет крови? — старший Хайтани уже пришёл в себя, но продолжал всматриваться в рубашку, как будто под его взглядом пятно появилось бы вновь. — Нет, — Риндо отходит на несколько шагов и смотрит на идеально выглаженный костюм бежевого цвета. — Ты ужасный сноб, Ран. Не становись девчонкой, я теряю тебя. — Захлопнись, — тёмно-коричневая туфля старшего бьёт Риндо по икре: излюбленный жест Рана. Младший улыбается во все тридцать два, но мгновенно серьёзнеет, когда Санзу, закончив самосуд, окликает их. — У Такахаси есть сестра, — говорит он, поворачиваясь к ним лицом. Сам Ран не может не скривиться презрительно: стрельчатые брюки Санзу от самых щиколоток до паха окропили алые капли крови. Старший Хайтани ненавидит вид крови на одежде, а после странного видения — особенно. Не из-за страха, а из-за чисто брезгливости. Он старается не пачкать свои руки, делая это через других людей. Зачем брать на себя такую омерзительную работу, если можно наблюдать за тем, как её делают за тебя? — Нужно найти её и разузнать, известно ли ей о деятельности уже мёртвого брата. — И что, если она в курсе? — лениво интересуется Риндо, но уже знает ответ на свой глупый вопрос. — Если не сможете убить, отдайте в бордель. Там никогда не помешают девушки, а, говорят, сестра у него та ещё штучка, — Санзу, ухмыльнувшись, удаляется, чтобы смыть с рук грязную кровь предателей. Ран, в последний раз кинув взгляд на трупы, достаёт сигарету, содрогаясь. Все были убиты выстрелом. В голову.

***

— Вот же блять, — Ран чувствует себя полным кретином. Потому что после загруженного дня ему приходится шастать по многочисленным клубам, слушать грохочущую музыку, которая буквально бьёт по перепонкам, видеть вырвиглазные цвета, которые разрывают сетчатку его глаз. Приходится шастать, выискивая девушку в срочном порядке, чтобы потом отдать её жизнь в руки левых людей, и чтобы самому не грести это дерьмо, в котором он и так повяз по горло. Хочется насладиться тишиной одинокой квартиры, пригубить стакан крепкого виски и наконец лечь в кровать, смотря, как мелькают огни ночного Токио в панорамном окне. Хотеть — не значит получить. Пора бы уже давно это понять, но Ран с упрямством ребёнка пытается добиться всего, чего хочет — лёгким путём. VIP зал, полный богатеньких девушек и их подружек — этакий девичник. Ран ухмыляется, ожидая, что сейчас начнутся визги и перешептывания. Женщины либо липнут к нему, либо сбегают в страхе. Больше никакой реакции он от них не ожидает. Заходит, как к себе домой, игнорируя возмущённый писк и воздыхания. Таких девиц он видел, видит и будет видеть. Красивые пустышки: надутые губы, фигуры от Bottega, пустая голова и взмахи нарощенных ресниц. Ничего особенного. — Мэй Такахаси здесь? — лениво интересуется он. Без обиняков, коротко и просто, но чуть грозно, чтобы не давать расслабиться, но и не довести до обморока. — Да? Голос робкий и неуверенный. В груди Рана появляется томящее напряжение. Он игнорирует странное чувство и взглядом припечатывает девушку к своему месту, сканируя её фигурку. Похожа на брата. Чуть раскосые голубые глаза, волосы пшеничного цвета, прямые и густые. Смазливая. Обычная. Ран, признаться, не любил блондинок. Не то, чтобы он придерживался стереотипа, что все блондинки тупые, вовсе нет. Просто Рану сам по себе не нравился этот цвет. Он был неприятен для его глаза, будто слишком дешёвый и смурной. Томящее чувство в груди выводит из равновесия и заставляет напрячься. Неожиданно откуда-то слева раздаётся громкий звук бьющегося стекла. Ран рефлекторно поворачивает голову, смотря сначала на мраморный пол. Разбитые бокалы, лёд и лужи разноцветных и дорогих коктейлей, что совсем недавно плескались в гранёных бокалах. Брызги попали не только на пол, но и на стройные, отчасти худощавые женские ноги. Взгляд мужчины цепляет белый педикюр девушки. Красивый. Милый до скрежета зубов. Маленькие пальчики, маленькие ноготочки мятного цвета с белыми брызгами на них. Ран в душе не ебет, как называется такая хуйня, но ему определённо нравится. И горчичного цвета туфли на тонком каблуке тоже. Он скользит взглядом вверх, по тощим ногам, натыкаясь на край короткого платья цвета сочного зелёного яблока — свежий и яркий. Не вырвиглазный, но и не пастельный. Идеальный. Небольшая грудь, тонкая шея, дрожащие руки с тонкими растопыренными пальчиками, словно она всё ещё сжимает бокалы. И всё тот же по-блядски милый маникюр. Густые, невероятно кудрявые волосы до лопаток — насыщенно каштанового цвета с золотым отливом. Глаза по-кошачьи огромные, яблочные, как её платье, в обрамлении густых, пушистых и длинных ресниц. Ярко-красные губы, приоткрытые удивлённо, как у ребёнка. Когда их взгляды встречаются, в груди снова что-то щёлкает. Сердце пронзает боль, оно на секунду останавливается — чтобы вновь забиться остервенело и быстро, практически до треска в рёбрах. Щемит не по-человечески, знатно так. Рану хочется загрести девчонку в свои объятия и не отпускать. Никогда. «Моя» — думает он. Когда молчание затягивается, Ран практически кричит: — Ты! — он кивает на кошечку в теле миниатюрой девушки и рывком поворачивает голову к блондинке Такахиро. — И ты! Вы обе — за мной. Живо, если жизнь дорога. Такахаси понимает сразу же, видно, не дура. Но эта большеглазая пигалица всё ещё стоит, глядя на него этими наивными зелёными глазищами. Ран не выдерживает — хватает за тонкое запястье с выступающей косточкой и с недовольством думает: «Слишком тощая». Первый тактильный контакт приносит просто нереальное удовольствие и щекотливое тепло в груди. Ран уже знает, что это такое. Но осознавать не хочет. Они соулмейты. Час от часу не легче. Он хочет удавиться, лишь бы сумбур этого дня ушёл в небытие, словно всё это — не больше, чем обычный бред или самый ужасный кошмар. Он ведёт её вниз, к выходу из злосчастного клуба, не зная, что ему делать дальше. Он уже встретил её. Так как быть дальше? Что-то ему подсказывает, что, как бы он этого не хотел, отшить и бросить эту маленькую кошку он не сможет. Ран ненавидит людей. Но животных любит. Может, и её получится? — Почему так долго? — начинает было Риндо возмущаться, но Ран грубо прерывает его, швыряя в его руки блондинку. — Разберись с Такахаси, — рявкает, а сам открывает дверцу своего чёрного автомобиля и заталкивает на сидение девушку. И уже обращается к ней: — Вздумаешь сбежать, не поздоровится. — Я не буду, — пищит она тоненьким голосом, от которого Рану сносит крышу. Он на секунду задерживает пальцы на тонком запястье, и, мягко улыбнувшись, говорит ей: — Не бойся меня, ладно? Я сейчас подойду. — Не буду, — снова пищит она, а глаза блестят звёздами. Кажется, Ран ей уже нравится. Тот захлопывает дверцу, а сама девчонка смотрит на него широко раскрытыми глазами, словно на восьмое чудо света. Ран поворачивается к Риндо и говорит тоном, не терпящим возражений: — Разберешься с этой сам. У меня свой геморрой. — Ага, — младший видит, что у Рана произошёл какой-то пиздец, поэтому соглашается без лишних вопросов, переводя взгляд на девушку в машине. Он удивляется её красоте и необычным глазам яблочного цвета. Когда Ран садится на водительское кресло, девушка сжимается, втягивая голову в плечи. Маленькие кудри разрывают её лицо и шею, и Рану кажется, что она хочет исчезнуть и жалеет, что ей достался такой соулмейт. Эта мысль ему не нравится, и он задаёт самый наитупейший вопрос, желая убедиться в том, что он не сошёл с ума: — Мне кажется, или мы соулмейты? — Мне кажется, что да, — когда она открывает рот и пялит на него свои огромные зелёные глазища, Рану кажется, что он видит перед собой маленького котёнка с приоткрытой пастью. Совсем маленькая, беззащитная и нежная. Голос у неё звонкий, но тихий, чуть писклявый. Идеальный. Как будто создана для него. Даже не как будто. Создана только для него. И отпустить своё счастье собственными руками Ран не собирается. Она принадлежит ему с этого самого момента. Он улыбается и говорит: — Как тебя зовут? — Мэми. Мэми Сакурадзима. Даже имя слишком мягкое и милое. Рану хочется чертыхнуться, но вместо этого с языка предательски срывается: — Красивое имя. Я Ран. Ран Хайтани, — добавляет на случай, если она о нём слышала. — И у тебя. — Теперь, Мэми, ты моя.

***

Когда Ран говорит о том, что она теперь живёт с ним, Мэми реагирует слишком странно. Соглашается — и уже через два дня расставляет свои вещи в его квартире. Мэми всё время молчит, изредка зовёт Рана по фамилии, не решаясь произнести имя, и тихо спрашивает, можно ли поставить что-то на это или иное место. Хайтани даёт ей полную свободу выбора. Сам он сидел на диване, перебирая документы — отчёты подчинённых, бухгалтерия из клуба и всякая рутина. Неинтересно, но ему нужно следить за девушкой, на случай, если вздумает сбежать, а документы были единственным занятием, которым можно заняться у себя дома. Его взгляд изредка следил за передвигающимся по комнатам крошечному телу. Через полчаса он услышал, как из ванной раздаётся звук льющейся воды. Девушка принимала душ. «Видимо, быстро адаптируется» — со смешком думает Ран, перебирая бумаги. За эти три дня он успел узнать довольно много: девушка любила поговорить, но меньше — спрашивать. Она не была глупой. Сразу поняла, что Ран не относится к числу добропорядочных граждан, но её это никак не колыхало. Ран узнал, что по образованию она учитель. Родителей у неё нет, жила в приюте, пока не выпустили в свободный полёт. Работала в средней школе Синдзюку учителем естествознания уже два года. Ран немного опешил, когда она сказала, что ей только двадцать пять лет. Она была младше его на шесть лет, но относилась к этому нормально. И всё время смотрела на него удивлённо, словно призрак перед собой видела. Больше всего Хайтани смешило то, что Мэми не решалась подойти к нему близко. Нет, она не боялась. Она думала, что он её прогонит, но если бы Ран хотел, он бы уже давно отправил её восвояси. Дверь ванной хлопнула, раздался звук шагов в сторону отведённой ей спальни. Ран не хотел напирать на Мэми, поэтому не стал настаивать на том, чтобы спать в одной постели, но по ночам ему не хватало тёплого тела рядом. После встречи с ней на всех женщинах бы до будто клеймо негодности — Рана воротило от всех, кроме его Мэми. Но лезть к ней ему не позволяло уважение к истинной, да и прошло только три дня. Она вновь вышла из спальни. Прошла мимо, видимо, снова что-то рассматривая в его — а теперь их — квартире. Прошла мимо ещё раз, словно деловитая кошка, осматривающая свои владения. И ещё раз. Ран не замечал, что она постепенно и медленно, как можно незаметнее, приближается к дивану, на котором он сидел. Только в тот момент, когда поверхность прогнулась под весом ещё одного тела, он поднял взгляд сиреневых глаз на Сакурадзиму. И благословил небо, ведь она смотрела не на него, а он, в свою очередь, пялился на неё, как самый последний кретин. Тонкий изгиб длинной, лебединой шеи манил его губы: хотелось бесконечно долго сминать нежную кожу, а затем прикусить быстро бьющуюся жилку, засасывая тонкую кожу. Пометить, делая своей. Говорят, некоторые истинные закрепляют связь сразу же в силу природного влечения. Ран раньше смеялся над такими дураками: неужели они, подобно животным, не могут удержать член в штанах? Но теперь он понимал: инстинкт бывает сильнее внутренней выдержки. У других людей, но не у Рана. Он всегда пытался держать все свои чувства и страхи в кулаке разума, считая своё сознание высшим существом. Ему не пятнадцать, он сможет усмирить свой голод. А взгляд скользит выше: по влажным, оттого и потемневшим волосам, которые волной ниспадают на плечи и спину. Кажется, девушка его намеренно провоцирует, иначе не объяснить, почему на ней только широкий топ без бретелек и бесшовные облегающие шорты до середины бедра. На плечах болезненно выпирают острые косточки, а тонкая линия тощих ключиц и рёбер создаёт впечатление, что она втянула воздух и держит его, не выдыхая обратно. Но нет, её грудь мерно вздымалась. Сглотнув, Ран перевёл взгляд обратно на листы, полные чёрных иероглифов. Он бы с радостью посмотрел на неё подольше, но что-то внутри говорило о том, что его взгляд может напугать её, а делать этого Ран не хотел. Мэми, снова взглянув на Рана, незаметно ползла к нему по прямой. Мэми очень хотела узнать своего странного соулмейта. Он так красиво выглядел, сидя в широкой белой футболке, через которую отчётливо просвечивала чёрная татуировка на всей левой половине груди. Девушка была в восторге от того, что встретила родную душу. Ран, несмотря на то, что знакомы они всего ничего, стал теперь неотъемлемой частью жизни. Он был удивительно вежливым и добрым по отношению к ней, хоть она и знала — он преступник. Но она не чувствовала от Хайтани неприязни, не говоря уже о ненависти и желании убить. Видимо, она ему понравилась. Мысль об этом приятно взбодрила её, и девушка уже через несколько секунд сидела рядом с Раном, заинтресованно глядя в документы. Хайтани, чувствуя, как рядом выросло миниатюрное тело истинной, удивлённо поднял взгляд. Сакурадзима с детским интересом смотрела на то, как он разбирал документы, поджав обе ноги под себя и сложив руки на коленках, словно примерная ученица. Перехватив его ошарашенный взгляд, она смутилась и густо покраснела. Видимо, ей стало неудобно, и она уже спустила одну ногу на пол, но Ран положил ладонь на её бедро, чуть сжав. — Не уходи. Можешь посмотреть, я не выгоняю тебя. В качестве подтверждения своих слов он чуть погладил нежную кожу большим пальцем и улыбнулся. Мэми робко улыбнулась в ответ и придвинулась поближе к нему, глядя на бумаги. Затем пропищала: — Я могу тебе помочь чем-нибудь? Я разбираюсь в документах. У меня на работе их целая куча. — Хорошо, — Ран, чуть подумав, положил перед ней стопку белых листов. — Здесь доходы моего клуба за полгода. Ты должна распределить в порядке возрастания самые высокие доходы и приписать, в каком месяце они были. Справишься? — Могу! — её радости не было предела. Мэми охотно взяла протянутую ручку и листок, начав внимательно вчитываться в документы. Мужчина, чуть понаблюдав за ней, хмыкнул и вновь погрузился в чтение своих документов. Либо он слишком зачитался, потеряв ощущение времени, либо девушка справилась слишком быстро. В любом случае, он был очень удивлён, когда услышал звонкий голос: — Хайтани, я всё! — Уже? — отложив документы, Ран пробежался глазами по ровным иероглифам и цифрам. — Ты уверена, что нигде не ошиблась? — Можешь проверить, если хочешь. — Не буду, — он кладёт листы в папку и улыбаясь, добавляет: — Я доверяю тебе. Веснуштачое лицо вспыхнуло. Девушка улыбнулась и пропищала ещё тоньше, чем обычно: — Спасибо! — Можешь называть меня по имени, Мэми. Мне будет приятнее. — А можно? — и, получив одобрение в виде его кивка, произнесли, словно пробуя на вкус:— Спасибо, Ран... У тебя красивое имя! — Ага, — неожиданно хотелось поговорить с ней, убрав эти чёртовы документы. — Мэми, можно задать вопрос? — энергичный кивок. — Почему ты так легко согласилась жить со мной?— и, увидев недоуменный взгляд, пояснил: — Я имею в виду, почему ты так быстро переехала? Я не против, но неужели ты не хочешь своего личного пространства до того времени, пока мы не вырастем до такого уровня отношений? — Дома мне было одиноко, — без обидняков говорит девушка. Она сгибает коленки и притягивает их к телу, кладя на них подбородок. Совсем, как ребёнок. Ран умиляется её кошачьим повадкам. — Знаешь, я часто задерживалась в школе или учила детей на дому, ведь было как-то пусто и одиноко жить одной. Приходишь домой, а там никого. Нет того, с кем можно поговорить после работы, нет того, кто ждёт и любит, нет того, ради кого нужно торопиться туда, — её глаза обволакивает какая-то странная эмоция. — А теперь я буду торопиться домой, чтобы быть тут, когда ты приедешь и накрыть тебе на стол. Или ты будешь здесь, и я буду знать, что я хоть кому-то нужна... — И что тебя ждут дома, — заканчивает Ран. Он чувствовал тоже самое, когда они с Риндо разъехались по отдельным квартирам. Было пусто. Было как-то не так, когда живёшь один в огромной квартире. Ран хорошо понимал Мэми. — Да. Ты же будешь ждать меня? — тихо интересуется девушка. Ран, улыбаясь, не может удержаться и обнимает Мэми, чувствуя её растерянность и радости. — Буду, Мэми. Если и ты будешь ждать меня. — Буду, Ран! Обещаю! — её пальчики цепляются за крепкую шею и зарываются в короткие разноцветные пряди. Они согревают друг друга скопившейся за годы одиночества нежностью. Ран чувствует её тепло и радость, Мэми чувствует, что больше не будет одна.

***

— Я дома! Ран заходит в квартиру, чувствуя запах чего-то нового. Мэми не была сильна в кулинарии, но так отчаянно старалась порадовать его, что он не мог не умиляться. Их отношения сдвинулись — Мэми научилась понимать Рана с полуслова, угадывать его настроение и узнавать предпочтения. В минуты ужасной головной боли она приходила сама, и, не смотря на ярое сопротивление Рана, прикасалась к его горячему лбу губами или рукой, забирая всю боль. Она дарила тепло и чувство спокойствия. И говорила. Много. Про себя, своё детство, зная, что Рану интересно слушать, чем рассказывать. О том, как она любит кататься верхом, не может уснуть без света, любит западную литературу, мечтает побывать в Индии, увидеть слонов вживую и даже покататься на них, съесть настоящее манго — с дерева, а не то, что продают в магазине. Ран всегда лежал и слушал её голос — он действовал как панацея. Успокаивал и дарил тепло. С ней всегда было тепло. — Ран? — голос Мэми был каким-то странным. Другим. Полным предвкушения и детской радости. Он зашёл в светлую кухню, которая сияла ослепительной чистотой. Мэми, не смотря на то, что во время готовки могла вести себя довольно неаккуратно, всегда добросовестно держала чистоту в доме. Сейчас на ней было нарядное платье жёлтого цвета и убранные в пучок волосы. Она ослепительно улыбалась, и, на секунду отвернувшись к столу, повернулась обратно, практически подбегая к нему. В ладонях она держала большую тарелку с... Тортом. Рану сегодня исполнилось тридцать два года. На глазурей кремового цвета были выведены шоколадом кривые цифры «32». Сам тортик тоже был кривой, маленький, домашний и до ужаса милый. Так глупо, — думает Ран, а у самого в груди что-то ломается, когда он понимает, что она разузнала про его день рождения и приготовила этот тупой торт, покрытый сливочным кремом и шоколадом. Рана интересовал не подарок. Сам её жест. То, что она не забыла и не сделала вид, что не знает о том, что когда у него день рождения. С этой блядской улыбкой стоит перед ним, смотря огромными наивными глазами и держит в руках тарелку с тортиком. Мэми не заказала его. Не купила в магазине. Приготовила сама. — Тебе нравится? — с волнением спрашивает она, видя его потемневшее лицо. Ран, качая головой, забирает торт из её рук, кладёт на столешницу и стискивает удивленную девушку в крепких объятиях. Зарывается пальцами в пушистые волосы, гладит по спине, вдыхает запах теста и глазури, наматывая курчавые прядки на свои пальцы. Целует в макушку, сжимая её благодарно и тепло, как самое ценное сокровище. Впрочем, не как. Она — его самое настоящее сокровище. Вселенная не дура. Она связывает людей не просто так. Ран нашёл в ней себя. Мэми, никогда не имевшая близких, обрела самого дорогого для неё человека и привязалась к нему всей своей любвеобильной душой. — Спасибо, Мэми.

***

Сакурадзиму настигает паника, когда она чувствует запах женских духов на пиджаке Рана. Девушка не спутает это ни с чем — бывала в клубах, видала таких девиц и запомнила их типичный парфюм. Но даже если он не был в клубе, запах же, в любом случае, женский. Становится страшно и тоскливо: неужели она не нужна Рану? А ведь они так хорошо ладили, хоть и до сих пор ночевали в разных спальнях. И ни разу не поцеловались. Прошло уже полгода их совместной жизни. Но они всё ещё не закрепили связь, и это очень уязвляло девушку. Неужели она вообще не привлекает его как женщина? Неужели настолько некрасива? И этот грёбаный запах дешёвых духов стал последней каплей в чаше её терпения. Мэми решилась на совсем безумный, по её меркам, поступок. Этот комплект она приобрела не так давно, желая как-нибудь надеть специально для Рана. И вот, её час настал. Она тщательно моется, душится и укладывает волосы, чтобы не мешались. Надевает на душистое и размягченное тело чёрные кружева, приятно подчёркивающие все её достоинства. Неуверенно мажет губы красной матовой помадой. Смотрит бегло в зеркало, пытаясь оценить свой внешний вид. Слышит хлопок двери. Ран уже у себя в спальне. Тихо, словно мышка, она пробирается к дверям его спальни. Мэми знает, что сейчас Ран в гардеробной, прилегающей к спальне, поэтому тихо заходит в просторную комнату, кидая взгляд в большое зеркало. Увиденное ей нравится — фигура, что скрывать, была у неё всегда. Она улыбается решительно и вызывающе, вздергивая подбородок. Ран, выходя из гардеробной, не видит затаившуюся сзади девушку. Она тихо подходит к нему со спины, обвивает голый торс руками и прижимается всем телом, греясь. — Мэми? — ошарашенный взгляд Рана натыкается на воинственный Мэми. Она, плавно двигаясь, оказывается перед ним, томно проводя губами по груди и щекотя пальчиками крепкий пресс. Не в силах сдержать обиду и ревность, говорит: — Если тебе нужна близость, ты можешь сказать об этом. Не нужно ходить на сторону, я сама могу удовлетворить тебя. Секунд десять Ран молчит, а затем обнимает её за талию, поднимая в воздух. Мэми не успевает ничего понять, но каким-то образом оказывается сидящей у него на животе, сжимая крепкие плечи. Ран, осторожно кладя руки на мягкие бёдра, начинает смеяться. Мэми подозрительно щурится, не понимая, чем вызван этот его восторг. По идее, он должен просить прощения. Или он смеётся над её внешним видом и самим поступком? Мысль об этом заставляет понять всю абсурдность своего опрометчивого действия. Что за игра в Великую Соблазнительницу? Теперь Мэми до слез обидно. Она то думала, что Ран отпадёт, когда увидит её в таком виде. Наконец, перестав смеяться над ней, он ласково провёл рукой по её щеке. — Мэми, с того дня, как мы встретились, я никогда не разговаривал с женщинами, тем более, не спал. Конечно, я могу принести в дом запах женских духов, ведь работаю в клубе. Там полно девушек. Неужели ты думаешь, что я, имея дома такую шикарную женщину, как ты, буду ходить на сторону и изменять тебе? Глаза девушки расширяются, она алеет, а её губы начинают дрожать. Так было глупо с её стороны говорить и творить такую чушь! Шикарная женщина?.. — Тогда почему ты не хочешь закрепить связь?! Не верю тебе! Мы живём вместе полгода, но ты никогда не интересовался мною, как женщиной! Что мне оставалось думать? — Всё не так, — качает головой Ран и кладёт свою ладонь ей на спину. — Я на твоём месте подумал бы сто раз, прежде чем закрепить связь с таким, как я. Я не самый безопасный человек, Мэ. Неужели ты готова принять меня? — Всегда была готова, — шепчет Мэми, чуть помолчав и опуская зелёные глаза, не в силах выдержать его пронзительный взгляд. — И сейчас тоже готова... Комнату озаряет лишь огни ночного города. Звуки влажных поцелуев, тихие мужские постанывания и полноценные женские, звонкие стоны разбавляют тишину. Разгоряченные мокрые тела соединяются, их души переплетаются, как и их судьбы. Становясь единым, они не чувствуют ничего, кроме безграничного, как космос, счастья. Они вместе. Они едины.

***

На следующий день Мэми просыпается лёжа на Ране. Его рука крепко обвивает талию, пока её носик вжимается в крепкую шею, а руки обхватывают голову, пальцами зарываясь в короткие пряди. Вспоминая прошедшую ночь, Мэми краснеет от удовольствия и осознания того, что хочет ещё и ещё. Всё, что угодно отдаст, лишь бы ощутить то, что она ощутила этой ночью. Ощутить головокружительное удовольствие и счастье. Но Мэми никогда не была настолько смелой, чтобы так просто посмотреть в глаза Рану после произошедшей вспышки необоснованной ревности. Тихо, словно кошечка, она выползает из крепких объятий и скользит в ванную комнату. На шее видны следы его зубов, но их всегда можно прикрыть высоким воротом. Ран не просыпается, а Мэми, пользуясь случаем, змеёй выскальзывает из квартиры до вечера. Она обходит этаж и уже там вызывает лифт. Ран сказал, что так нужно для безопасности. Чем меньше людей знает о том, что они соулмейты, чем меньше шанс того, что её попытаются тронуть или причинить вред. Ран, к его удивлению, просыпается один. Мятые простыни и запах девушки даёт понять, что произошедшее ночью было не просто счастливым сном, а реальностью. Он до сих пор чувствует тихое дыхание возле своего уха, тонкие пальцы, острые ногти, царапающие спину и тёплые, невероятно мягкие губы. Её не обнаруживается ни в ванной, ни в кухне, ни в своей спальне. Он довольно быстро понимает, что девушка, смутившись, попросту сбежала от него на работу. Он признаёт: близость была для неё очень волнующим событием. Они даже не целовались до этого. Только тогда, когда он мягко подмял Мэми под себя, её губы призывно раскрылись, словно прося поцеловать. Они были мягкие, красные, вкуса яблочной свежести и мяты. Мэми была прекрасной. Когда вечером он приезжает домой, Сакурадзима вовсю орудует у плиты, активно замешивая что-то в миске. Ран решает удивить девушку: подходит сзади, обнимает за талию, чувствуя, как она млеет. Одной рукой собирает кудряшки в кулак и тянет назад, заставляя запрокинуть голову. — Привет, — говорит он, с усмешкой наблюдая за краснеющими щеками девушки. — Привет, — её голос становится тоньше, когда она волнуется. — Я не слышала, как ты пришёл. — А я не слышал, как ты ушла сегодня утром, — на его губах снова расцвела ласковая улыбка. — Мне было одиноко просыпаться одному. Девушка что-то невнятно мямлила, опуская взгляд вниз. Ей было не по себе от этого разговора: видимо, смущается. На это Ран лишь хмыкает, и, оставляя томный поцелуй на уголке её губ, уходит принимать душ. После ужина и разбора документации, Ран направляется в спальню, где уже расстелено новое постельное бельё. Не трудно догадаться, кто постарался. Он опускается на мягкую поверхность и смотрит на пустующую сторону кровати. Мэми смотрелась бы там отлично. Но когда он выходит из гардеробной, снова удивляется. Мэми сидит на законной половине кровати с завязанными в полотенце волосами и, снова примостив подбородок на коленях, листает журнал. Ошеломлённый её решительностью Ран садится рядом и говорит: — Теперь ты спишь здесь. — Если можно, — мямлит девушка, словно школьница. Она не решается поднять на него свой взгляд, но Ран приподнимает её подбородок и смотрит в сочную зелёную глубину. — Это был не вопрос, Мэми.

***

Когда Ран говорит о том, что у него есть брат, Мэми округляет глаза и просит познакомить её с ним. Он видит в глубине её глаз страх и волнение — она изо всех сил хочет понравиться Риндо. Ран знает, что младший симпатизирует пока что ещё незнакомой девушке, ведь видит, как счастлив старший. Но быть собой Риндо не перестаёт. В ресторане Мэми чувствует себя не в своей тарелке, и, чувствуя острый взгляд Риндо, смущается и волнуется ещё больше. Рана выводит из себя такое его поведение: Риндо скалится, ухмыляется остро и вызывающе, игнорирует робкие вопросы Мэми и говорит недовольно и мрачно, словно конец света предсказывает. Смотрит грозно, а внутри ржёт от того, как мелко трясётся Мэми и прижимается к Рану. Когда она подавилась едой в третий раз, Риндо становится мягче, и размашистый пинок от брата под столом приводит младшего в чувство, и он перестаёт доставать чувствительную девушку. В итоге Мэми начала бояться младшего Хайтани. Риндо было весело, а Ран был зол. Больше встреч с Риндо у Мэми не было.

***

День слишком пасмурный для лета, учитывая, что вчера солнце пекло беспощадно. В груди что-то шевелилось. Имя этому «что-то» — плохое предчувствие. Предчувствие, давящее на плечи, раздирающее душу, сдавливающее горло. Тяжёлое, будто свинец. Угрюмое, тёмное, беспросветно безнадёжное. Но тёплое тело рядом греет его и действует, как панацея. Рану хорошо рядом с Мэми: а она сейчас беззаботно спит, подложив ладонь под щеку. Другой рукой она неизменно тянется к торсу Рана, стараясь быть ближе и чувствовать тепло его тела. Она смешно сопит и причмокивает во сне. Рану очень часто кажется, что он видит ребёнка в теле взрослого. Многие считают это глупым, но Ран знает: Мэми никогда не знала простой человеческой заботы и любви, и её душа не захотела стареть, чтобы однажды обрести того, кто сможет подарить ей тепло. Сердце колет каждый раз, когда он думает о Мэми — но сейчас особенно сильно. Тысячи иголок вместо одной беспощадно впиваются в уязвимое сердце, и Ран инстинктивно прижимает её тело к себе, греясь и постепенно успокаиваясь. День был пасмурный. Тучи бухли в небе, грозясь обрушить на землю тяжёлый ливень. Ран поднял голову к серому шёлку пасмурного неба, глодаемый чувством безнадёжности и тоски. Было пусто, страшно и странно. Как будто что-то очень важное ускользает от него стремительно и — навсегда. Мэми вот-вот должна подойти. Ран, будучи в таком состоянии, остался у машины, ждать её из магазина. Сигарета медленно тлеет, пепел плавно опускается на землю, но Ран не делает затяг. Смотрит в небо, ожидая, когда же наконец обрушатся холодные капли, которые омоют его и приведут в чувство. Возможно, тогда он отделается от чувства чего-то непоправимого и безнадёжного. Со звуком выстрела с неба неожиданно, мощным и сильным потоком обрушивается дождь. Он не приносит Рану успокоения — отчего-то сердце немеет на несколько секунд, дыхание прерывается. Ран не понимает, почему его так быстро поразили. Выстрелили прямо в сердце. Но он всё ещё жив. Опуская взгляд на свою грудь, он видит огромное, багровое, уродливое пятно, как год назад. Прямо там, где остервенело бьётся его сердце. Оно стучит, распространяя боль и немоту по внезапно ослабшему телу. Это определённо кровь. Но почему он всё ещё жив?.... Разум ошпаривает кипятком — он кладёт ладонь и трëт ею рубашку, повторяя тупо и глухо: — Пожалуйста, нет.... Он смотрит на ладонь — крови на ней нет.

***

Мэми решает, когда сказать своему возлюбленному эти слова: слова любви. Это сложнее, чем кажется. Сказать: я люблю тебя, Ран. А затем, когда он ответит тем же, произнести взволнованно и быстро: я беременна. Мэми помнит тот день — год назад, когда Ран и она встретились в клубе, она была на девичнике с подругой. Тогда бокалы упали не из-за него — колкая боль на уровне сердца была тому причиной. Когда она отпустила взгляд, то увидела огромное кровавое пятно, прямо там, где испуганно, словно у зайца, билось её хрупкое сердце. Она не смогла пошевелиться, даже прикоснуться к ткани зелёного платья, ставшего грязно-коричневым из-за крови, пропитавшей её. Но когда она подняла взгляд, то поняла, почему оно расцвело на её груди. Ведь перед ней стоял Ран. Она торопливо вышла из магазина. Ран ждёт её на парковке. Сегодня и с ним что-то не так — наверное, сказывается связь истинных. Мэми тоже чувствует себя странно. Как будто всю радость высосали из её жизни, лишили ярких воспоминаний и любви. Но как только она прикоснётся к Рану, это чувство исчезнет, думает она. Кидает взгляд на небо: вот-вот грянет дождь. Внезапно сердце пронзает грудь. Совсем как тогда, в клубе. Остро-колкая боль, шипами распространяющаяся внутри, заставляющая тело онеметь. Мэми, останавливаясь, дышит глубоко и часто, в страхе смотря на тяжело вздымающуюся грудь. Алое, уродливо расползшееся пятно на груди, тёмное, словно в крови плескался яд. Дрожащими пальцами касается к нему — но крови на них нет. Мгновение — и видение исчезает, как туманная дымка её воспаленной фантазии. Мэми, сглотнув, поторопилась к парковке, желая прижаться к Рану всем телом и поцеловать в губы, чувствуя его тепло. Но неприятное ощущение гложет изнутри, разрывает беспощадно — на крохотные куски. Она хочет к Рану, в его объятия. Последняя мысль — о нём. О тёплых руках и хриплом смехе. О нежной улыбке и обожающем взгляде. Чувство ошеломляющей любви к нему и его глубокому, чарующиму голосу. Мэми не почувствует, как в сердце застрянет пуля, опаляя его адским пламенем. Уже ничего не почувствует. Лишь упадёт на спину беспомощно и тупо, как кукла, свалившаяся с полки антикварного магазина. Взгляд блестящих зелёных глаз станет блеклым. Мутным. Бессмысленным. Мэми больше не увидит пятно на уровне груди, там, где раньше билось сердце, полное любви к этому миру и одному-единственному человеку, который подарил ей это бессмертное чувство. Мэми не услышала выстрела и не почувствовала боли, не увидела крови. И скорбного дождя, что хлынул с неба в тот момент, когда её тело безвольно упало на асфальт. Мэми никогда не станет женой. Матерью. Бабушкой. Ран никогда не станет мужем, отцом, добропорядочным человеком. Люди, ослепленные жаждой мести, убивают без раздумий и сожалений, без разбора — будь это ребёнок, будь женщина, будь беременная девушка. Лишь тех, кто дорог и тем, кому хотят сделать больно, отняв самое дорогое. У Рана врагов было много. Он собственными руками рушил судьбы многих людей. И вполне справедливо, что разрушат и его. Ран идёт, будто не видя ничего. Холодные капли бьют по лицу, но он должен пойти вперёд, чтобы Мэми заметила его и обняла крепко-крепко, как обычно это делала. Чтобы поцеловала, а он наконец произнёс: я люблю тебя. Чтобы всё было, как прежде, и не было этой странной, зияющей пустоты там, где обычно жила любовь к девушке-кошке. Толпа зевак кричит и охает, окружив участок асфальта возле тротуара. Уже зная, кого он там увидит, Ран, шатаясь идёт вперёд, не желая признавать правду. Но это и правда Мэми. Его Мэми. С мокрыми, прилипшими к телу влажными волосами. С грязью на белом веснушчатом лице. С пустым взглядом обычно искрящихся зелёных глаз. С приоткрытыми в удивлении губами, которые он так любил целовать. На них запеклась корочка крови, и даже дождь не смог смыть её. — Мэми?... Она не отозвалась. Люди, поняв, что перед ними родственник убитой тактично разошлись. Ран убирает влажные волнистые пряди с бледного лица и чуть встряхивает её за плечи, будто пытаясь разбудить. — Мэми? Открой глаза... Взгляд её блеклых глаз уже пуст. Нет любви, нет робости и неуверенности, нет и тонкого писка её голоса. В груди всё рвётся на миллионы кусочков, а он сидит на коленях, держа в руках труп своей возлюбленной. Слишком жестокое наказание для него. Дождь смывает все сомнения и пустые надежды: Мэми мертва. Алая кровь лужой течёт по асфальту, перемешиваясь с холодной дождевой водой, утекает в водосток. Кровь его любимой. Она впитывается в его костюм, в кожу, в саму его плоть, оставляя мучительную боль и пустоту от потери истинной. Той, что была его спасением и опорой. И только сейчас Ран осознаёт, что не знает, как она умерла. Но боль в сердце даёт ему подсказку. Он опускает взгляд потускневших выцветших до серого цвета глаз вниз. Он видит пятно на груди, прямо там, где билось её хрупкое сердце. Касается пальцами к пятну, надеясь до последней. Кровь остаётся на его пальцах уничтожающим доказательством. Мэми была убита выстрелом. Выстрелом в сердце.