Обещание

В последнее время Хакс просыпался в одиночестве. Это не всегда означало отсутствие рядом Рена. Нет — тот был рядом чаще, чем Хакс мог бы вспомнить. Но чужое тело, каким бы ни было горячим, больше не греет. Под стандартное одеяло проникает холод, и прикосновения его так же резки и неаккуратны, как и прикосновения чужих пальцев. Но одиночество крылось не в холоде, и не в отчуждении, которое Хакс скрывает в глубине своих глаз или в учтивой, сухой интонации. Одиночество где-то внутри, но это не то, с чем Хакс в данный момент в силах сражаться. Поэтому он не обращает внимания на лицо Рена, когда просыпается — привычка, от которой оказалось так трудно избавиться. Он слышит, что тот спит, и этого хватает. Хакс первым делом дотягивается до датапада, и если раньше, в первые минуты после пробуждения он еще позволял себе быть сонным, то теперь практически всегда насторожен. И пальцы, которыми он включает экран, все еще слабы после сна, и почти подрагивают, когда Хакс усилием воли заставляет себя расслабиться. Если бы он только мог ночевать в собственных апартаментах… Но Рен не терпел одиночества. Ему всегда необходим кто-то рядом, даже если этот кто-то его ненавидит. Хакс повторяет, как клятву: «Кайло Рен должен проиграть». Поэтому первым делом — датапад. Хакс стал почти зависим от этого впивающегося в саднящее горло напряжения: от ощущения, что каждое его действие за спиной Рена — преступно. Обман. Измена. Его маленький мятеж — начиная от лживых речей и заканчивая предательством, когда он впервые отправил Сопротивлению файл с информацией. Предательство, которое словно его личное падение. — Ты стал привязан к нему еще сильнее, чем прежде, — говорит Рен, и его голос оглушает, словно выстрел у самого уха. Хакс вздрагивает. И внезапно горячая ладонь неторопливо, дразняще проводит вдоль линии выступающих на его спине позвонков. Прелюдия раньше, теперь же — насмешливая ласка, которой не дано утешить. Хакс сжимает датапад в пальцах сильнее, чем того требовал момент — до жалобного скрипа, который Рен наверняка мог услышать. — Что-то новое, Хакс? Грубый голос Рена, как и всегда после сна, режет слух. Вопрос — почти провокация, лишающая его последних крупиц собственного достоинства. Но Хакс не собирается жертвовать последним, что у него осталось. Вместо этого он безучастно обводит взглядом стены своей новой спальни — спальни, которую Рен с такой легкостью выбрал им после смерти Сноука. Безупречная, нетронутая, безукоризненно идеальная. Белоснежные стены, белоснежный пол. Стерильность, схожая со стерильностью медотсека. Чистота, настолько ослепительная, что выглядит вычурно. Хакс отдал бы многое, чтобы вернуться в свою по стандартным меркам темную спальню — только чтобы сбежать от ощущения, что он выставлен на всеобщее обозрение. Он ощущает себя чужим в собственной коже. Рен — мрак, опутывающий все вокруг. Тьма, которая растекается, как чернила, и уже запятнавшая его прошлое, настоящее и будущее. Он не для этих стен, не для этих апартаментов, которые сияют ослепительно белым, как запрятанные глубоко внутри ядра планет и звезд. Рен — бездна, в которой рано или поздно гибнет эта безупречная белизна. И стены его новой спальни, такой высокомерной и тщеславной, этого не скроют. Хакс повторяет, как мантру: «Кайло Рен должен проиграть». — Я спросил — что-то новое, генерал? Хакс оборачивается, сбрасывая с себя оцепенение, но не чужие ладони. Теплые, мозолистые пальцы, выводя на его коже круги, ощутимо оцарапывают, шероховатые от рукояти меча и старых ранений. Но Рен всегда считал свои ласки мягкими, слишком мягкими, чтобы о подобном задумываться. Он выключает датапад, так и не успев сделать то, что хотел. — Ничего, что заслуживало бы вашего внимания, Верховный лидер. Рен только смотрит на него, откровенно, обнаженно, и словно бы надменно. Хакс до сих пор теряется в догадках — знает ли он, что его кормят ложью. Иногда он действительно подозревал, что Рену все известно, что Рен все знает. Подозревал, что тот тайно забавляется, наблюдая за ним и его выживанием в угоду своему изощренному удовольствию. Иногда он верил — Рен просто играет с ним. Потому что было что-то в этих глазах: что-то проницательное, практически насмешливое, и что-то настолько пронзительное, глубокое и темное, что Хаксу этого никогда не постичь. Так смотрел на него Брендол Хакс — за день до того, как его убил собственный сын. Подозрение, не успевшее вырасти в нечто большее. — Тогда ложись спать, — говорит Рен, и его прикосновения исчезают, а их тепло — угасает. Хакс следует его приказу — как и всегда, беспрекословно, но с задержкой — и кладет датапад рядом, словно защищая. Ответ от Сопротивления еще не пришел, но это лишь вопрос времени. Он проверит еще раз, но позже, уже когда Рен окончательно уснет. Уснуть же самому ему не удастся — не сегодня, не сейчас. Не в этой спальне. И Хакс повторяет, как обещание: «Кайло Рен должен умереть». Но ему все чаще почему-то кажется, что предавая Кайло Рена, он предавал и самого себя.