нервный остолоп и хромированная пряжка

когда андрей возвращается из армии, миша встречает его прямо с поезда. угрюмый, побледневший, немного осунувшийся и до скрипа зубов нервный. он, конечно, не знает, насколько вообще горшок может скрипеть зубами с его дырой посреди неровного ряда, но выглядит именно так. князь сначала и не понимает, в чем проблема —приехал он не рано утром и еще в последних письмах все было хорошо и радостно, но когда из этого нервного остолопа с гнездом на голове начинает литься желчная речь чуть ли не на мирно стоящие скамейки у подъездов, до него доходит. горшенев, видимо, снова пытается завязать с герычем. или у него нет на это денег. это не самый лучший подарок. в смысле, андро несказанно рад, что его лучший друг и просто лучший человек в этом мире трезв как стеклышко. просто общаться с таким михой порой просто невозможно; видимо, ломка закончилась не так давно, вот он и ходит весь нервный и злой, агрессивно плюется. неровен час, он и на него начнет ворчать. а князев устал, он точно не вывезет долго. честно, он за эту дорогу до квартиры уже неприличное количество раз громко вздохнул через нос, странно, что миша не заметил. они добираются на квартиру где-то через час. андрей в ней смотрится как дебил или участковый времен 37-го года — в форме, еще эта сумка, и в голове невольно возникает мысль: а какого хера он поперся куда-то с михой, а не домой? это «куда-то» выглядит как притон, где ночью была огромная толпа людей, нажиравшихся до мушек перед глазами. горшок, видимо, всех выгнал, вот только прибраться не успел. — ну, всё как дома, е-мое, — цедит миша и пинает бутылки на полу. те с громким звоном катятся и сталкиваются со стеной. эхо в квартире звенит еще долго, комнаты полупустые. вместе со звоном по стенам ползет недовольное, желчное ворчание горшенева. оно пропитано остервенелым недовольством и легким шлейфом истерии. андрей ловит себя на мысли, что это он собирается истерить, а не миша. — что-то вообще на дом не похоже, — он цыкает и идет вслед за михой, всматривается в его походку и прислушивается к вздохам. тот недовольно зевает и глядит своими черными глазами так обиженно, будто тот самолично старался над созданием «уюта» в этой квартире. — ой, вот слушай… я тебя сюда приезжать не заставлял. — губы судорожно кривятся, будто его вот-вот парализует. — хули ты недоволен?! я ж тебе не жена, с борщами встречать, е-мое. князь думает: «началось». — мих, если ты так свою вселенскую тоску по мне выражаешь, то я вообще не проникся, — андро смотрит на него исподлобья. — да че ты не проникся, я даже на вокзал приехал! — и колоться бросил. миша недовольно пыхтит, глаза отводит и оголяет резцы, кривя губами. в голове картина складывается, и романтика момента, если он вообще может быть романтичным, пропадает. ага, конечно, бросит горшок. у него просто дозы нет.

___________________________________

до воспаленного мозга как-то с трудом доходит, в какой конкретно момент толстая кожаная лента впивается в кожу под загривком. для мишиной трезвой головы все происходит неимоверно быстро, а осмыслять, как вообще в руках у андрея оказался его армейский ремень, не хочется. они, кажется, спорили, он был очень злой и нервный. настолько скверно было, что в блядушнике, называемом квартирой, стало душно. по мнению андро, горшок вообще «выебывался», и, честно, он даже помнит, как князя это начало до тремора рук раздражать. че они не поделили? если честно, уже не ебет. князев резким движением накручивает ремень на ладонь, и металлическая пряжка своим холодом обжигает кожу под подбородком. горло стягивает, и горшенев чувствует, как судорожный выдох, что он случайно вытолкал из своих легких, оказывается для него ключевым, но зазря упущенным. пряжка упирается чуть выше кадыка, и всё тело окатывает волной возбуждения, заставляя ноги слегка подогнуться. горшок не может себе объяснить, от чего его так дернуло — от контраста температур или легкой нехватки воздуха. андрей явно очнулся на секунду, будто не ожидал, что получится так, и уж тем более не думал, что мише понравится. хватку он все же ослабляет, а цепкие пальцы горшенева не торопятся ремень скидывать с шеи. они стоят как обезоруженные, обескураженные и ждущие хоть малейшего вселенского знака, намека, что делать дальше. в небесно-голубых глазах напротив фейерверком взрывается задор. миха готов покляться, что именно это видит князь, когда сам начинает творить невесть что. он снова тянет ремень, вырывая из чужой груди какой-то смазанный, сиплый полустон, и замечает, как ребра под бледной кожей расширяются на долю секунды. — испугался? — андрей улыбается, и голос у него какой-то стальной и хитрый одновременно. он снова ремень на ладонь накручивает и прижимает горшенева к себе, подхватывает его за поясницу и заглядывает прямо в глаза. миша то ли растворяется в происходящем, то ли просто теряется где-то в самом андрее и словами давится, без воздуха, в возбуждении и полном кураже. — бля, дюх, не то слово, — сбивчиво выдавливает из себя и жмется ближе. ноги у него уже подогнулись и держится он только на хватке князя. но князь его отпускает, не слишком резко, но достаточно, чтобы громко стукнуться коленями об пол. там старые синяки снова ноют, кровь стучит под кожей мелкой колющей дробью и миша завороженно смотрит на друга снизу вверх, то ли очарованный им, то ли князь со сказочными текстами еще и какой-то эзотерикой увлекся в армии. тонкая кожа дешевых брюк натягивается и князев видит на мише наглядный эффект от их новых практик. снова тянет ремень и срывает чужой голос на хриплый фальцет. и андро нравится, как тот сдает позиции. он свое желание разбавляет то ли потребностью в приключениях, то ли соблазном как следует отыграться на этом дураке за все потрепанные нервы. — слушай, мих, а давай я тебя выпорю. — он даже смеется, так зловеще, что видно, как зрачки темных глаз чуть сужаются. рука скользит по подбородку и пальцы невесомо касаются сухих губ. миша за ними тянется, пытается кончики поцеловать, лизнуть, вобрать в рот, но желаемого не получает, оставляя губы приоткрытыми. — того гляди нормально стонать научишься, а то вечно как змея шипишь. и горшенев, по всем ощущениям, падает прямиком в невесомость, тонет и давится. — я тебе не баба, чтобы стонать, е-мое. а ему в ответ ухмыляются. и он, кажется, впервые в жизни себя осуждает, что вообще рот решился открыть.