Жвачка

— Ты точно готов остаться один? — Саша немного нервно облизывает губы, стараясь одновременно смотреть и на дорогу и на притихшиго Уралова — Ты можешь остаться у меня. — А? — Костя немного впал в транс самоугнетения — Да, конечно. Саша, мне уже 300 лет, ты думаешь я не справлюсь? — тот горько усмехнулся — Я сейчас вообще не думаю, Кость! — нервы Романова уже были на пределе — Я не слепой, я знаю, — голос немного срывался, отчего крик иногда переходил на полу-шепот — Я вижу, что что-то не так. Хотя нет — Всё не так. Да, тебе 300 лет, просто 200 из которых ты провел, любя Татищева. Ты не в порядке, и честно, мне сейчас очень трудно не развернуть руль, насильно увезя тебя к себе. Чёрт! — выругивается Романов, уводя руль в сторону- чуть поворот не проморгал. — Саш! — взял того за коленку Московский — Успокойся. —Да. Саш, в самом деле. Я самостоятельный город. И к тому же бессмертный — Уралов улыбнулся. — Всё будет хорошо — Я спокоен! — Саша глубоко выдохнул — Но вот эта твоя добавочка про бессмертие возможно меня немного напрягает. В девяностых ты тоже что-то про бессмертие лепетал… как-бы мне не хотелось тебе напоминать, но если бы к тебе тогда Татищев не приехал, ты бы до сих пор был Свердловском. — Ой, нашёл что вспомнить — Костя закатил глаза. — Со мной всё будет впорядке. — он начал раздражаться — И вообще, хватит обо мне так беспокоится. Если так охото за кем-то поухаживать, то для этого всегда есть сын! Миша хотел «мягко» послать Костю, уже подбирая побольше красных словечек, но один нервный взмах рукой от Саши и Московский заткнулся — в таком состоянии его боялся даже он. — Ладно. — спокойно говорит Романов — Я тебя понял. Но не забывай, у тебя всегда есть мой номер. — Ага — Костя закатил глаза и вставил второй наушник. Вот только Сашеньки-мамочки-наседки ему не хватает. Зря Саша напомнил ему про девяностые и Юру, ох зря. Это было не лучшее время их отношений. Пусть оба и помнят о них лишь в общих чертах. Он — потому что был, так сказать не в себе, Юра- потому что плотно сидел на игле. Удивительный факт, но под наркотой Татищев не такой уж и гомофоб, особенно если вопрос стоит в дозе. Мерзко. Мерзко не от Юры, от себя. Он должен был тогда его уберегать, а не снабжать наркотой.

***

Данис стучит в двери, но, видимо, хозяин не собирается его встречать, поэтому Агидель с нарастающей злостью и беспокойством дёргает злополучную ручку. Не заперто. Тишина. Его встречает лишь пронзающий холод и стойкий запах табака. — Кустым? — Данис осторожно вступает по коридорам, в которых гуляет ветер, катая смятые чертежи. — Данис… — Юра стоял перед окном. На его щеках застыли дорожки от слёз — Скажи, где я накосячил, что жизнь со мной вот-так? — у него снова потекли слёзы — Ты бухой, что-ли? — непонимающе спрашивает Агидель. — Если я скажу, что под наркотой, это тебя сильно утешит? — брат глупо улыбается, видимо, считая эту шутку смешной. — Ты же завязал с этим… — беспокойство с новой силой вспыхнуло в груди. Юру в состояние ломки он помнит слишком чётко и явно. — Завязал-то завязал. — Юра закурил — да только чувствую себя также. что лучше бы не завязывал. — Юр, ты… Брат неожиданно прижимается к нему близко-близко и дышит горячо куда-то в плечо, словно ему снова пять по человеческим меркам, и под глазами ещё нет этих жутких разводов, воздух чист, а Юра смеётся без хрипа. — Я так устал, өлкән ағаһы — шепчет он, едва шевеля губами. — Я знаю… — Данис гладит брата по голове, подмечая: — У тебя температура кажется. — Это неважно. Уже ничего не важно. Я чувствую скорый конец. — Конец чего, Юр… — Конец меня… — Он уткнулся в плечо брата и начал плакать. — Чшш — Данис погладил его по голове — по плач. — Он искренне не понимал причину, но отчётливо знал. Его поддержка нужна его брату. — Сейчас приедет Камалия и всё будет хорошо… — Не будет… Но спасибо. Вы лучшие… — Тебе надо лечь в кровать и хоть немного поспать. Всё хорошо будет, обещаю. — Данис осторожно помогает ему лечь на кровать, закатывая в одеяло. Дома холодно. До ужаса холодно. — Знал бы ты, кому это говоришь… — говорит Юра сонно щурясь. — Я говорю это своему самому хорошему брату. — А если он не такой хороший? — Это не важно. — Данис — Камалия врывается в квартиру — Что произошло? Почему мне звонит Юра в слезах?! — Хочешь —верь, Хочешь не верь, но в этот раз я вроде как непричем. Данис говорит тихо, не выпуская руку брата. — О Боже… — Камалия выдыхает и продолжает уже шëпотом — Что с ним? — Понятия не имею. Я нашёл его уже… под кайфом, ничего внятного он не сказал — Агу… Чем он думал?! Нет, не так. Он же завязал! —Камалия, повторяю, он ничего внятного не сказал. Но судя по разбитой посуде случился какой-то феерический пиздец, как сказал бы Илья. Камалия садится поближе к братьям, что-то напряженно обдумывая. — Так, смотри. Мне недавно писал Миша, что Саша сейчас помрëт от нервов. А после, цитирую: " Опять этот богохульник во что-то вляпался». Может у него с Костей что случилось? Поссорились? — Ә мин, был рус малайы бер ниндәй ҙә яҡшылыҡ килтермәйәсәк, тинем. — зло шепчет Данис, видимо уже в красках представляя, что отрежет этому Уралову первым, если слова Камалии окажутся правдой. — Данис! — Вспомни девяностые, Ками! — В девяностые всём плохо было! Меня вспомни! —… — Данис невнятно ругается, а после добавляет — Если из-за него Юра снова подсядет на иглу, я самолично перережу ему глотку. — Ох, главное чтобы сам не подсел… Ладно, давай я сейчас позвоню Саше или Мише и попробую всë выяснить. Хорошо? — Если ты думаешь, что в этом есть хоть какой-то смысл — звони. Юра издаёт тихий стон, лицо искажает гримасу боли, а из груди вырывается кашель. — Тиш-тише. — Данис гладит слипшиеся от пота волосы брата. —Всë, я звоню.

***

Оставаться один на один со своими мыслями трудно. Дома пусто. Хотя… Здесь никогда не будет пусто. Каждый уголок в его доме — Юра. Именно в его зале Юра впервые пробует наркоту. — Он опять на меня срывается… — тихо говорит Юра, сидя на зальном диване, прижав колени к груди — А потом просит прощения миллион раз. — он резко встаёт и проходит по залу, потом его взгляд цепляется за оставленный на столе шприц — Или я такой плохой, или всё-таки пора с этим заканчивать. — он берёт его в руки — Я не понимаю. Илья, я понимаю, что ты сейчас в запое, но по возможности ответь мне… Хотя уже неважно. — в венну вводится первая доза. — Голоса внутри, с тобой так интересно… — Юра хрипло смеётся, стараясь как можно сильнее въебаться в батарею. Его первая ломка случается в его кухне — Дай мне хотя-бы одну дозу, пожалуйста… Я на всё согласен… Бей посуду, рви мои водолазки. — и Костя вводит губительный яд в его организм, наркотики с Уралмаша вполне успешно стекаются в Челябинске — Аленький цветочек, мой нарцисс, и я попал в сказку. — глаза Юры закатываются, он становится простой безвольной куклой, с которой можно делать всё что угодно. — Медленно губи меня, любимый ненормальный мальчик. — Юра под наркотой отвечает на поцелуи, и нежится под прикосновениями, в такие моменты он неожиданно мягок и раним. Здесь, в его спальне у Юры случается первый наркотический трип. Всё кончается первой передозировкой и клинической смертью. Вспоминать о том, как с искусанных губ стекала кровь, перемешанная с пеной, а суженный зрачок не реагировал на свет жутко. Мерзко, неправильно. Он должен был его защищать. Он обещал его защищать. Костя смотрит в зеркало с уже нескрываемой ненавистью. Как после всего этого он мог ещё говорить о том, что любит его, любой бы на месте Татищева имел бы право злиться и ненавидеть, если, конечно, он не гребанный Будда. А ведь Юра ещё умудрялся его утешать, гладя по голове и шепча тихо: «Кать, я на тебя совсем-совсем не злюсь. Мне уже не больно. Ты уже не Свердловск. И слава Богу. В конце концов это же… Я хотел вылечить твоё тело.» — да будь он на его месте, так он бы заблокировал себя к чёртовой матери, в надежде больше никогда не получать от себя не извинений, ни злобных угроз. Уралов с ненавистью бьет зеркало. Околки впиваютя в сжатые кулаки — больно. Не физически — морально.

Угости, ударь — орбит был черничным То рук дело личности пограничной Буду милой, нет причин для беспокойства Как мне вывозить все твои расстройства?