Ещё один огонек

      На улице было плохо, и голодный, исхудавший до костей рыжий кот рвался в тепло. Он царапался в стекло, по ту сторону которого кто-то сидел, сгорбившись. Затем громыхнуло, и оранжевый, как огонь, мех осветили тени и синий свет, каждая шерстинка встала дыбом, из глотки вырвался вой, и кот бросился наутек.       — Почему ты плачешь?       Почему она плачет? Потому что её бати больше нет. Не папочки, не папы, не отца — бати. Крутого такого, душевного, сурового и одновременно нежного бати. У него всегда взгляд такой был, знаете, старый и грустный. Старые люди всегда грустно смотрят, будто за спиной каждого человека, на ком остановится их взор, они видят Вечность. Вот у бати был такой взгляд. Он видел Вечность, этими своими глазами на расплывающемся по черепу неровном лице. А когда глаза закрылись, он стал ещё несчастнее: ведь не видел, но знал, что Вечность стоит прямо перед ним, с занесенной для удара клюшкой и ярится от того, сколько времени — двадцать пять гребанных лет! — у неё ушло, чтобы подобраться настолько близко.       «Бать… батя…».       Элли поняла, что плачет, остановив неподвижный взгляд на окне, в которое бился серый сильный дождь. С друг другом сталкивались, словно дерясь, переплетая сухие черные ветви, деревья, скорбно выл ветер. Это был первый весенний дождь. Сейчас было начало марта. Вчера умер Джоэл. И она плакала, но тихо, безмолвно, не дрогнув ни единым мускулом. Почему она плакала? Эти слезы текли от той огромнейшей, всеобъемлющей дыры между ребрами, будто там появилась червоточина и засосала в себя все чувства и мысли. Засосала саму Элли. А потом она поняла, что никто ничего не спрашивал, ведь в доме, расположенном на заднем дворе Джоэла, она была совершенно одна.       Она обернулась к другому окну, из которого было видно ту махину, огороженную милым белым заборчиком. Двухэтажный, угловатый и пузатый, точно собранный из здоровенных кубиков конструктора, дом Джоэла высился над малюсенькой коробкой, больше пригодной для хранения всевозможного хлама. Хлама вроде Элли, подумала она. Ведь она оказалась бесполезна, когда Джоэлу была нужна помощь. Она неправильна по своей природе, потому что у неё есть иммунитет, потому что она жива, пока мир вокруг умирает, потому что она отвергла человека, ставшего для неё первым родителем за четырнадцать лет. Там, в этом здоровом доме, они могли бы жить вдвоем. Смотреть вместе телевизор. Есть на завтрак всякую гадость (или ела бы Элли, а Джоэл отбирал бы у неё «каку» и читал нотации о пользе здорового питания). Смеяться с несмешных шуток друг друга. Играть на гитаре…       Кто заставил тогда толкнуть Джоэла, защитившего её? Кто не позволил влезть в его шкуру и увидеть свое спасение из лап Цикад его, отцовскими, глазами? Ну кто, кто, кто, в неё вселяется, разбивая надежды и отсекая пути в хорошее будущее? Девушка с клюшкой? Сам Джоэл? Мертвая Марлин? Нет, только сама Элли.       — Бать, — произнесла Элли сухим, хриплым голосом. Она представила, что вот он, рядом с окном, сложил руки на груди, его заросшее седыми волосами лицо обрамляет тень, его печальный старческий взгляд направлен на неё. Он ждёт продолжения. И Элли продолжает, и все рушится — внутренние барьеры, та плотина, что не позволяла разреветься как следует и погрузиться в свою боль. — П-пойдем посмотрим на жирафов?       И она заплакала, по-настоящему заплакала, воя, крича, обнимая себя за плечи, сначала упав на колени, а после завалившись на бок и съежившись в позе эмбриона. Элли тонула в отчаянии, в собственном крике, и ей хотелось умереть и чтобы с нею умер весь мир, потому что вчера клюшка для гольфа отрезала не только нить жизни Джоэла, но и что-то в ней, такое важное, такое необходимое, такое… первостепенное, как для певца голос и ловкие пальцы для художника.

***

      Элли помнила, что уснула на полу, но проснулась, когда за окном только-только стали рассветать розовато-оранжевые сумерки, и захваченный кордицепсом мир на пару мгновений погрузился в благословенную тишину, которая связывала все века и эры. Когда поднималось солнце, все затихало: и войны, и болезни, и смерти. И Элли проснулась, такая же тихая и поразительно маленькая, как камушек в бескрайнем цветочном поле, и долго смотрела в потолок. На ней было одеяло, под одеялом — та одежда, в которой она уснула, только кроссовки были скинуты. На часах — шесть-тридцать. Наступил новый день.       И она лежала, вспоминая, чувствуя, как в груди у неё все рвётся и бьется, будто молоты о мягкие окровавленные лоскуты сердца. Дыхание было ровное, но осторожное. Сама жизнь в ней хрупкая. И если она сделает резкое движение — все разобьется. Тогда Элли застыла, и внутри все тоже застыло, окаменело. Как вчера вечером она заморозила свою скорбь, как бы заточила себя в себе. Поэтому она смотрела вверх, не замечая ни как болит разбухший мочевой пузырь, ни как от частого дыхания начинает болеть горло. Только заметив на своем рабочем столе записку и завернутый в бумагу сэндвич, Элли поняла, что стоит начать двигаться. Ведь этого не было раньше. И уснула она на полу. Значит, кто-то приходил. Значит, нужно шевелиться, как бы парадоксально такая связь ни звучала.       Она опустошила мочевой пузырь, все до капли, и ещё долго сидела с широко раздвинутыми ногами и пялилась на свое отражение в зеркале над раковиной. Лицо — как открытая и пошедшая пузырями рана, глаза — розовато-красные и мокрые, будто вместо одного косяка в берлоге Юджина она выкурила каждую травиночку. Руки тряслись. Осознав это, Элли снова пришла в себя и встала с унитаза, ополоснула свою округлившуюся рожу и, шатаясь, вернулась в спальню, гостиную и кухню одновременно. Там она прочитала записку.       Привет, это Дина! Мария попросила меня передать тебе этот супер-пупер сэндвич с тремя видами мяса, майонезом собственного производства, сочными помидорами и огурчиками. Но ты не открывала, и поэтому я взломала твой замок. Ты спала на полу. Я втащила тебя в кровать и решила оставить сэндвич на случай, если ты проголодаешься после сна. Я и сама думала зайти, но не знала, как это сделать и нужно ли. В любом случае, если что-то понадобится, я всегда рядом. Приятного аппетита, и… — дальше она множество раз зачеркнула написанное, и Элли не удалось узнать, что же Дина изначально хотела сказать. Все будет хорошо. Весь Джексон с тобой.       P.S, Джесси спрашивал о тебе вечером, говорил, что хотел предложить тебе сыграть с ним в «Injustice: Gods Among Us».       И рисунок улыбающегося котика с пышными колосьями усов.       Рука со сжатым в ней письмом повисла над полом. Она смотрела на сэндвич и не чувствовала голода, скорее отвращение к перспективе что-то съесть. Да и вообще заниматься такими неизменными вещами, как поглощение пищи, походы в туалет, уборка, прохождение видеоигр, чтение комиксов и книг, после того, как Джоэла не стало из-за её эгоизма и феноменальной тупости. Её затрясло, как при ознобе, и Элли опустилась на кровать. Становилось холоднее. Холоднее… и в этом ощущении холода стояла тень, у этой тени было разбитое лицо Джоэла и клюшка, опускающаяся на его голову с грязными, липкими от крови волосами. В этом холоде были хруст и хлюпанье. С такими звуками машина вязнет в грязи и разбивается асфальт.       Весь день она лежала без дела, как всеми забытый мешок сгнившей картошки. Она просто лежала, не то желая уснуть, не то не желая, ведь во сне ей непременно встретится лицо покойника. Мокрыми горящими из-за горячих слез глазами Элли смотрела в потолок и думала, думала обо всем: начиная с их первой встречи в убежище Цикад, заканчивая роковой и, главное, ложной клятвой. Начиная с их приезда в Джексон и заканчивая печальным концом вечеринки, когда Дина впервые поцеловала её, пьяную и уже забывшую, как управлять своим разумом, бросившуюся на Сета и в конце — толкнувшую Джоэла, который всего лишь хотел помочь ей. Он разозлился, как разозлилась сама Элли, и он бы не позволил кому-то называть свою дочь «пидораской». Даже самой обыкновенной «пидораской». Она тонула. Она захлёбывалась в вязкой черноте. Она уходила на дно без воздуха, света, покоя, памяти, понимания себя, на дне не было Элли, был мрак, этот вечный, пустой мрак по имени Ничто…       Умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри, умри…       Она подняла голову, чтобы в последний раз увидеть поверхность. На потолке, сквозь толщу воды, мерцали холодные яркие звезды: как льдинки, разбросанные по фиолетовому к вечеру снегу. Потом они померкли. Воздух закончился, последние его капли выдавило из тела, и Элли смежила веки, позволив судьбе вести её.       Проснувшись, она поняла, что Дина сидит на самом краешке её кровати, листая её комиксы и задумчивыми темными глазами обводя изображения масштабных космических баталий и совсем не трогающей, чересчур театральной драмы. Её любимый выпуск лежал в руках Дины, и она смотрела на него с усмешкой и какой-то теплотой, от которой взор её блестел теми же звездами в черном пространстве. Элли наблюдала за ней, не шевелясь, боясь спугнуть, и только с долькой удивления — настолько её чувства притупились, — она поняла, что лежит под пледом. Под пледом Джоэла. Возможно, Томми, у которого был ключ от его дома, впустил и Дину, и та незаметно забрала нечто столь близкое Джоэлу, нечто, что хранило его частички — кожу, волосы, запах, капли от кофе и крошки еды, — как крестраж. И принесла сюда. Элли, которая так и не нашла в себе сил ступить за порог батиной покинутой жизни.       И она вновь закрыла глаза. Потому что хотела умереть и потому что не находила сил хотя бы на короткий разговор с девушкой, которая ей нравилась. А ещё она знала, чем чревато свое обнаружение: Дина начнёт спрашивать, как она себя чувствует, будет пытаться накормить, тем самым ломая и без того ставшую безмерно хрупкой Элли. Тогда она может разреветься просто от того, что эти вопросы лишний раз подчеркнут факт: Джоэл Миллер, её друг, её батя, тот самый любимый говнюк, обрекший её на жизнь без смысла, умер из-за того, что она выжила.       Прошел час. Может, два. Гостья перелистывала комиксы, потом стала листать книги, в основном научную фантастику и труды великих астрономов. А когда она перестала рыться в душе Элли, она тяжко вздохнула, возможно, повернула к ней голову, сверкнув своими прекрасными черными глазами, и заговорила:       — Я знаю, что ты не хочешь никого видеть. Все в порядке. Я… просто… тоже пытаюсь переварить случившееся. Мы все. Это как, знаешь, когда умирает самый близкий человек самого близкого человека, а ты стоишь рядом и не знаешь — плакать от того, что человек, вроде бы даже знакомый и высоко тобой уважаемый, умер, или плакать от того, что плачет твой любимый. Мы знаем друг друга уже пять лет, но все же никого роднее Джоэла у тебя не было. Мы общались. Иногда не общались. Потом я поняла, что ты мне нравишься, хотя я так и не поняла ни твой характер, ни твои увлечения, ни то, какой ты ориентации. Я даже никогда не спрашивала, откуда у тебя тот ожог на руке. Затем я поняла, что тоже тебе нравлюсь, но много позже — до последнего я считала, что большой нос, смуглая кожа и непивучий голос тебя не привлекают, что уж говорить о моих неровных зубах и кривой осанке. Но ты позволила тогда себя поцеловать. А потом мы… Потом мы сделали то, что сделали. И когда я увидела Джоэла и тебя, его… — её голос дрогнул, разбился на тысячи крохотных капель слез, возникших на ресницах. — То, что с ним сделали, то, во что превратили… я подумала в первый миг: «Я убила Джоэла». Ведь если бы ты не была занята мной, ты бы раньше спохватилась. Здесь нет никакой логики, я просто это знаю. Глупо, мерзко, эгоистично присуждать себе что-то, даже его смерть, вообще вводить себя как фигуру, сыгравшую роль в том кошмаре. Эта трагедия — твоя и его. И ещё я знаю, что ты не слышишь меня, поэтому я говорю сейчас все, о чем думаю. Поэтому…       Она не смогла продолжить. Она потеряла мысль. И на одну ужасающую секунду Элли, внимательно прислушивающаяся к её неосторожным, честным словам, ощутила настоящие эмоции: чистую ярость, ревность, злобу, жалость, любовь, боль, скорбь, сострадание, вину, все везде и сразу. Ведь Дине нет места между мертвым Джоэлом и плохой дочерью Элли, она им никто. Но также Элли чувствовала ответственность за то, что в свою очередь чувствует Дина, и ей хотелось вскочить и выкрикнуть: «Да при чем ты здесь?! Это я! Это все я! Я убила его, я, я, я!». Хотелось броситься на неё, прижаться к ней и исчезнуть в промежутке между её сомкнутыми на её спине руками и колотящимся сердцем. Слышать её сопение, касаться лицом кожи и мягких черных, как вороново крыло, волос… и в ней найти успокоение.       — Я просто хочу сказать, что я, может, и не знаю, что ты чувствуешь, но я тоже чувствую, вот. Это нечто злое, мерзкое, как яд. Оно требует, чтобы я приходила к тебе каждый день, каждый час, чтобы я смотрела на тебя и вспоминала тот раз: ты на мне, и мне хорошо, пока Джоэла… — судорожный вздох. — Черт. Прости, пожалуйста. Это я должна быть рядом и утешать тебя, а в итоге… Черт. Просто знай, знай, что я рядом. Ты можешь прийти завтра, послезавтра, через неделю — и я всегда обниму, позову Джесси, и мы втроем порубимся в твои любимые игры и выслушаем твои идеи о продолжении комикса, который ты обещала нарисовать ещё в прошлом году, — Элли открыла глаза, болящие, как ожог, и увидела, что Дина смотрит перед собой и плачет. — И сейчас я сижу здесь. И… и я хочу сказать того, что никогда тебе не говорила. Я вообще никому этого не говорила, потому что боялась чего-то серьёзного. Но вот я помню, как два года назад ты прискакала на лошади в Джексон, как следом за тобой скакал на своей Мозоли Джоэл, и ваши спины пылали тенями в сиянии закатного солнца, господи, я правда запомнила именно так и описывала этот момент для себя именно так… и сердце так екнуло…       Дина обернулась. Элли снова притворялась спящей. И тогда она услышала:       — Я люблю тебя. За то ваше возвращение на лошадях. За тот дурацкий танец и твою смущенную улыбку. За те цветы, которые ты принесла мне год назад, когда я подвернула ногу. За твои несмешные анекдоты. За то, как ты кричала мое имя, когда потеряла в буране. За то… Как ты бросилась за Джоэлом, одна, с одним пистолетом, когда ветер ещё не улегся. Как ты продолжаешь дружить с Джесси. Как ты обняла Томми, едва выйдя из того проклятого особняка. Даже за то, как тебе сейчас трудно, но я и все остальные знаем — ты обязательно выберешься. Ты выживешь, Элли Уильямс.       С этими словами Дина поцеловала её в лоб, и чуть холодные с улицы и влажные от слез губы смялись, вжавшись в теплую кожу. Элли поняла, что не хочет, чтобы она уходила. Она мечтала, что та останется здесь навсегда, и её рот будет касаться её лба, даря спокойствие и приводя разбушевавшийся внутренний мир в порядок, как кордицепс привел в равновесие планету: убив почти всех людей и вновь возвеличив природу. Но вот нежные, как лепестки цветов, губы отпрянули, и Дина покинула её.

***

      В этом мире безжалостной резни, когда всего один человек утопил Сиэтл в крови, не случилось. Было ли то хорошо или нет, приблизила бы Элли завершение конфликта между «Псами» и «Шрамами», сказать точно нельзя. Нельзя также сказать, стало бы ей хоть немного лучше, начни она выплескать свою бесконечную ненависть, разрезая глотки, простреливая сердца и разбивая черепа, перестали бы её мучить не страшные, но полные тоски сны. Ранним утром, после ухода Дины, Элли совсем не думала об этом. Она уже почти забыла женщину с мощными руками, забыла голоса людей, которые чуть не подрались из-за вставшего вопроса — лишать ли жизни свидетельницу. Не забыла только боль, которая выжгла все прочие чувства, и кровавое месиво вместо лица Джоэла.       Её тошнило, но она заставила себя поесть. Не хотелось двигаться, только лежать в ожидании сна, который все равно принесёт горечь и страдание, вновь показав его живого и здорового: крупного старого мужчину в зимней куртке, играющего на гитаре и поющего любимые песни минувшей эры. Но она дотащила свое бесполезное, тяжелое тело до душа, и помылась. Не причесалась, так что на голове вырос внушительный клок, зато вернула волосам мягкость и приятный запах цитрусового шампуня. И переоделась в свежее: вместо серого худи белая футболка с Hello Kitty, вооруженной автоматом (подарок Джоэла на восьмое марта), вместо джинс — простые домашние штаны. Теперь, глядя на себя в зеркале, Элли видела человека или его жалкое подобие, тень, пытающуюся жить дальше, когда ей должно быть стыдно даже дышать.       Также сквозь стыд и неприятие такой действительности она смогла прочитать пролог и первую главу книги, которую ещё очень давно одолжила у Томми: какая-то детская история под названием «Стань диким!» про племя диких котов-воинов. Оказывается, её очень любила дочь Джоэла, Сара, она буквально зачитывалась историями о похождениях смелого рыжего котика с огненным именем. И Элли решила, что продолжит чтение в любом случае, однако сейчас ей предстояло несколько важных дел. Она собиралась придти на могилу, навестить Томми и Марию и встретиться с Джесси, чтобы наконец с ним поиграть. И все-таки ноги вопреки воли привели её к дому Дины.       Некоторое время Элли стояла перед дверью, не стучась, не двигаясь. Мартовское холодное дыхание налило щеки румянцем, нос перестал чувствоваться, изо рта полупрозрачными, как расплавленный сахар, облачками вытекали прерывистые вздохи. Она пошарила по карманам, но не нашла ничего похожего на гостинец. Зачем-то понюхала свое дыхание, дыхнув на сложенные чашечкой руки, и подмышки, будто собака. Ей нравилась Дина, и те её слова, чистые, трогательные, пускай до того искренние, что ранили и злили, словно руки умелого гитариста настроили струны её души. Элли считала, что именно те слова позволили ей поухаживать за собой хотя бы немного. Они вселили в неё веру в то, что её жизнь кому-то не безразлична. Что кому-то не все равно, что кто-то помимо Томми и Элли ещё долго будет помнить об этой потери — пусть даже так, с чувством безосновательной вины.       Но разве это правильно, чтобы Дина чувствовала вину за тот день? Никто не знал об Эбби и её шайке, пока Джесси не сообщил о пропаже. И между их сексом и исчезновением Джоэла и Томми в буране и последующей встречей с чужаками нет и не было никакой связи. Будь Элли где угодно, это не изменило бы того, что произошло. И Дина, Дина всего лишь маленькая, ни на что не влияющая циферка в уравнении, где важны были лишь два числа: её батя и эта перекаченная тварь. Эта мысль и раньше витала где-то в воздухе, то и дело касаясь разума девушки, но лишь сейчас она обрела ясный образ и форму. Элли смогла полноценно обдумать это и, ужаснувшись, она изнутри похолодела и инстинктивно, без всяких мыслей, громко постучала в дверь. Смерть Джоэла — ноша только его семьи. Никто другой не должен страдать из-за этого, особенно когда этот кто-то не имел никакого отношения к той сцене, свидетельницей которой Элли стала.       На миг она вернулась в этот кошмар, на миг забыла, как дышать, забыла о Дине, обо всем. Желание сбежать, как голод дикого зверя и неистовство в смертном бою, стало самой сутью Элли. И ей невыносимо захотелось исчезнуть, пропасть, спрятаться от этих опухшим век и упавших на разбитое лицо грязных волос, от слетающего с губ имени: «Сара…». Но тогда Дина открыла дверь, и воспоминания резко прервались, как фильм, и Элли, вздрогнув, подняла глаза на хозяйку дома. С минуту они смотрели друг на друга, и Элли заторможенно поняла — Дина стоит в ночной рубашке, её черные волосы и открытые смуглые ключицы ласкает ветер. Не зная, что сказать, Элли просто ворвалась в дом и закрыла дверь прежде чем Дина простудилась. И они снова уставились друг на друга.       — Привет, — выдавила она.       — Привееет? — скорее спросила, нежели поздоровалась в ответ, Дина. Она прищурилась, как бы в чем-то заподозрив Элли, и та разулась, виновато тупя взгляд.       — Я… это… — к собственному ужасу девушка поняла, что не придумала другой причины, почему она пришла, а говорить все, как есть, было бы очень неловко да и глупо. — Можно войти?       — Чисто технически, ты уже это сделала, — вздохнула Дина. — Но да, входи.       Её дом был одноэтажным, с треугольной крышей, красным, с белым крыльцом и с выцветшего бежевого цвета дверью с вырезанным на ней котом. Внутри он напоминал самый обычный, деревенский, без изысков: никаких картин, никаких ваз, никаких фортепьяно и роялей, даже телевизора, чтобы на нём под вечер посмотреть какой-нибудь фильм с кассеты, не было. Только кухня, маленький коричневый диван, полупустой книжный шкаф, вывешенная на всю стену коллекция марок и плакат с Томом Крузом. Глядя на Круза, Элли всерьез задумалась о судьбе артистов, писателей, музыкантов и прочих деятелей искусства: живы ли они сейчас или пали жертвой мародеров и кордицепса? Было бы круто неожиданно встретить какого-нибудь Брюса Уиллиса или вовсе Джорджа Ромеро (было бы забавно, но вряд ли он дожил до тридцать восьмого года). Все ради того, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями, словно собственный разум стал тюрьмой, в которой есть одно маленькое окошко, ведущее на свежий воздух — мысли о всякой чепухе.       А потом спустилась Дина, и Элли напрочь забыла, о чем думала: девушка переоделась в свитер и спортивные штаны и улыбнулась, увидев гостью в футболке «Hello Kitty». Она села напротив Элли, и мимолетная нежность в её чарующем взгляде будто стянули узлом горло и грудь. Но улыбнуться в ответ она не смогла себя заставить. Будто улыбаться — значит жить дальше, забыв, бросив за спиной, как обузу.       — Ну… — поняв, что Элли не сможет первая начать разговор, заговорила Дина. Она сложила руки в замок, сжала губы, пробуя слова на вкус. — Как ты?       — В порядке. Я хотела сказать… — замялась девушка. — Спасибо за сэндвич. Я ещё не благодарила Марию за то, что она приготовила его, но обязательно сделаю это. И к Джесси зайду.       Она улыбнулась. Так, слегка-слегка. Она хотела задать тот самый вопрос: справляется ли Элли? Она хотела сказать пару слов, но не могла, боялась, как боялась Элли завести начавшийся диалог не в то русло. Сейчас, глядя в уставшие глаза Дины, девушка понимала: ей не нужна ни чья жалость, ей просто нужно, чтобы люди вокруг неё оставались такими, какими были. Ей был нужен островок стабильности в неспокойном море, вызванном Джоэлом.       — И… — продолжила Элли, хотя о чем ещё говорить, она не знала. Руки охватил мандраж. Точно в них сосредоточился весь мир, содрогнувшийся от её скорбного, полного ненависти, болезненного воя. Она сжала пальцы в кулак, и в кулаке нашла искру уверенности, как много лет назад, когда её спутник оказался при смерти, и девочке пришлось взять ответственность за него. — Спасибо. Просто спасибо. Я бы… я бы без вас не смогла. Без тебя, — так она случайно призналась, что не спала. Взгляд Дины потемнел, и вся она как-то сжалась, смущенная, не понимающая, как ответить и стоит ли. Элли загнала её в ловушку, и щеки девушки покраснели от стыда, едва до неё дошло. — Я пытаюсь сказать, что… не будь вас, не будь тебя в моей жизни, я бы, наверное, так и лежала бы без дела, внутренне умирая от тоски. Вот и все.       Как же сказать: «Ты не виновата, Дина»? Как же сказать, что она ей дорога? Ведь, скажи Элли это сейчас, как поймёт это Дина? Она решит, что любовью Элли затыкает пустоту в сердце? Что ей, потерявшей дорогого человека, срочно требуется замена, вместо отца возлюбленная, защитница и утешительница? Но ведь это не правда. Элли давно испытывала привязанность к Дине, она бы не позволила бы себя целовать, между ними не случилось бы того, что случилось, не люби Элли Дину искренне, без привязки к её эмоциональному фону. Дина вне настроений, вне скорби. Она просто есть, и лишь сейчас, узнав, насколько хрупки люди и как коротка жизнь самых родных из них — Элли поняла, как важно ответить Дине прямо: «Я тоже люблю тебя».       — Я рада, что ты идешь на поправку, — спустя время ответила хозяйка дома. — И если тебе…       — Мне ничего не надо, — перебила её Элли. — Просто… будь рядом. Я все пытаюсь сказать, что…       — Элли…       Она не умела говорить с людьми, особенно теперь, особенно с ней. Как объяснить свои чувства? Как спасти себя? Как спасти её? Нужна ли полная откровенность, нужна ли истина истин? Если Элли сейчас вскочит и покажет, какие чувства сейчас в ней бушевали, расскажет о том, кем для неё является Дина, и как ей хочется быть теперь с ней — не от того, что Дина могла её спасти, а от того, что Дина побуждала Элли спасать себя самостоятельно, будучи всегда рядом в трудную минуту, когда необходимы, как воздух, её самоуверенность и буйный нрав… если Элли скажет это, что случится?       — Я все пытаюсь сказать, что вы — это лучшее, что со мной случалось. И сейчас я вижу это. Потому что Мария сфарганила мне сэндвич, хотя я для неё чужая, потому что ты этот сэндвич отнесла и сейчас впустила меня в свой дом, потому что Джесси вечно лезет со своими играми. Вот, — выдохнула она. — Спасибо вам.       На миг во взгляде Дины промелькнули тысячи эмоций и чувств, словно перед ней пронеслись все смыслы, какими можно было наделить слова гостьи, все варианты будущего и все лучшие и худшие моменты из её собственной жизни и полученного опыта. И она нашла в Элли нечто, что вскоре разгладило ставшими стальными черты лица, смягчило взгляд — из агатово-черного и огненного он стал спокойным, почти карим. И Элли поняла, что неотрывно наблюдала за ней, глядя наивно, нежно, с любовью, забыв даже, от чего так беспокоилась: ведь вот она, её Дина, она все поймёт, и Элли поймёт её.       Девушка ласково глядела на гостью, пока та смотрела на неё, снова погрязшая в тревогах, но теперь о том, что о ней подумает Дина. А потом сказала:       — И мы будем рядом даже когда ты полностью поправишься. Потому что ты — часть Джексона. Наша семья.       И словно от сердца отлегло, Элли тихо и спокойно выдохнула.       Они выпили чай, съели бублики, которые нашлись в хлебнице, и в целом хорошо провели время, но Элли не могла отделаться от ощущения, что она повернула не туда, что жизнь её сейчас разворачивается не в ту сторону. Она ела, пила, смотрела на Дину, совершавшую те же действия (она так мило жевала, хотя жевать мило, само собой, невозможно!), и создавалось впечатление, словно все это сон о другой Элли Уильямс, обосравшейся в каких-то мелочах. Они молчали, и молчали, скорее всего, нарочно, не зная, о чем говорить и что следующим выбросит одна из них. Скажет ли что-нибудь Дина? Признается ли Элли? Нужны ли эти признания? Нужна ли ей Элли, разбитая, впадающая в панику, готовая повеситься от разрывающего грудь горя? Не станет ли она для неё проклятием?       Затем было решено уйти. Также спонтанно, как она пришла, так она и покидала любимую, не зная, куда деть свои чувства, куда деть себя, такую бесполезную, жестокую, ложную в каждом вдохе. Ответ пришел откуда не ждали — в книгу. Элли хотелось погрузиться в книгу, пускай детскую и наивную, чтобы забыться в главном герое и его переживаниях. Вот её истинное желание. Не идти на могилу. Ни с кем не общаться. Читать.       — Может, завтра ещё встретимся? — предложила Дина. — Если тебе…       — Мне не трудно, — сказала Элли. — Но если тебе…       — Мне тоже не трудно.       Она остановилась у самой двери, накрыв ладонью позолоченную ручку, и не смогла сдвинуться с места. Её ноги заледенели, в животе разросся, как места размножения кордицепса, теплый огонек. В голове вдруг прояснилось, словно развеялся навеянный марихуаной дух, и сознание стало кристально чистым, впервые за эти дни и наверняка ненадолго. Едва она покинет этот дом, едва присутствие любимой пропадёт, она снова впадет в вязкое болото беспамятства. Каждый шаг будет тяжелым, каждое произнесенное слово потеряет суть. Элли снова будет существовать, не жить.       — Ты хороший человек, — севшим голосом произнесла девушка. Обернулась. И, само собой, Дина ухмыльнулась, самоуверенно, но по большей части — стеснительно, смущенно, покрывшись румянцем. Она издала нервный смешок, убрала прядь пышных волос за ухо. Луч холодного солнца упал на её смуглую кожу, как бы обливая её собой и говоря: давай, шагни к ней.       — Я лучшая из людей, — сказала она, вызвав у Элли улыбку. — Не путай.       — Да, конечно, — кивнула та. — Просто… помни об этом. Ты хороший человек. И я бы не простила себя, если бы ты не услышала это от меня, — она открыла дверь, впуская мартовский ветер в теплую прихожую. — До завтра.

***

      Конечно, лечили не любовь и внимание, а время. И не лечило, а, скорее, забирало боль. Глубокая рана на сердце потихоньку грубела, зарубцовываясь и становясь шрамом, однако никогда бы не исцелилась полностью. И Элли, как и эта рана, не спеша избавлялась от страданий. Она старалась почаще гулять, писать и рисовать, часто оставаясь наедине с новым чувством внутри себя, и обычно это происходило в доме Джоэла. Таким образом она свыкалась с мыслью, что его больше нет и что это не исправить. Она свыкалась с тем чувством, чувством потери, и пыталась узнать шрам получше.       Томми пытался сбежать за местью, но, насколько поняла Элли, вернулся уже через пару часов. Он объяснил свой безумный поступок неожиданно навалившимся на него, как гора, осознанием: его брат мертв, пока люди, убившие его, живут себе спокойно дальше. И прискакал он обратно в Джексон только потому что опьянение резко прошло: и сквозь жажду мести вырос страх больше не вернуться. Отрезвленный ужасом все потерять, вспомнив, мол, что он не единственный, кто потерял родного человека, он молча возвратился в конюшню и также молча выслушал выговор от Марии. В тот же день, пусть ей далось это с невероятным трудом, Элли навестила чету Миллеров. Она не помнила, о чем они говорили. Помнила только объятия, крепкие и мужские.       Три раза она поиграла с Джесси в видеоигры и помимо этого ездила вместе с ним на вылазки. Это было поразительным ощущением свободного полета, будто, покидая Джексон, Элли освобождалась от чьих-то душащих её когтистых лап, а убив пару зараженных, ставших в окрестностях настоящей редкостью — ощутила, как дыхание окрыляет легкие и как кровь бежит по жилам. Тогда она радовалась жизни.       Однако их общение с Диной оставляло желать лучшего. Важные слова не были произнесены, все оставалось в рамках дружеского, дозволенного. Зная, что исцеление процесс томительный и долгий, Дина шла навстречу Элли, но лишь как подруга, будто между ними не случалось ни признаний, ни поцелуев, ни близости. А может, ей было мерзко от себя? Не единожды, видя подругу, Элли наблюдала, как в её взгляде словно борются небесное пламя и океан: страх, вина, нежность, все и сразу было в нём, и она то хотела заставить прекратить её так смотреть, то хотела тонуть в этом бездонном взгляде. Поэтому она знала, что чувствует Дина. И понятия не имела, куда деть свои чувства и что делать с её чувствами.       Книга подходила к концу. А Элли — к могиле. Каждый день, собираясь сесть за «Стань диким!», она возвращалась к Джоэлу, прямому подтверждению, что он когда-то существовал — его могиле, в которую она вместе с Томми и двумя крупными мужчинами положили тяжелый гроб. Не дом и не вещи были Джоэлом — Джоэлом была могила на местном кладбище. Он был похоронен под деревом и землей, а земля — под слоем тающего снега, первой травы и букетов сгнивших цветов. И здесь, садясь на подмерзшие каменные плиты, Элли открывала любимую книгу его дочери и читала. Она читала своему погибшему бате, такому серьёзному, местами жесткому и грубому, редко когда проявляющему сентименты и скрывающему свою боль, историю о котенке, который, как влитой, пристроился в племени лесных диких котов. Он учился охотиться для соплеменников и драться с чужаками, дружить, уважать и любить. Прямо как сама Элли. Ведь со смертью родного человека ей пришлось заново учиться базовым вещам.       Она дочитывала последние главы, и сердце её разрывалось на части. Став Огоньком, рыжим жизнелюбивым котиком, которому приходится каждый день доказывать свою нужность и полезность, Элли неслась вместе с ним к концу первой книги, пережив первую настоящую потерю и предательство, и она знала — совсем скоро он вступит в свой настоящий бой, и там он либо проявит свою доблесть, либо отринет свое «я» ради мести. Она, Элли, была покрыта мокрой после дождя рыжей шерстью, её зеленые глаза, устремленные во тьму с той стороны Гремящей Тропы — широкой асфальтированной дороги с двусторонним движением, на которой погибло немало великих котов, — сверкали, как звезды. И её верный друг был рядом. Он хотел помочь, потому что данное им задание было важнее любого другого.       Поглощенная книгой, она не заметила, как язык стал заплетаться, а губы перестали шевелиться. Слова звучали лишь в мыслях, делая выдуманный мир ещё более реальным, реальнее того, где Элли потеряла самого родного человека. На этих страницах стали появляться пятна давным-давно пролитых слез, будто, не выдерживая накала страстей, маленькая Сара начала плакать. На одной странице, где Огонек и Клубок, проникшие на территорию вражеского племени и встретившие там патруль своего, остался след красной капли — возможно, девочка порезалась о страницы или у неё неожиданно пошла из носа кровь. Ну а как иначе? Дело движется к битве. Доблестные коты не таясь шествуют по чужой территории в поисках мести и ради спасении украденных котят, вокруг тьма и непогода, и главный герой, с которым Элли столько прошла, мчится чуть ли не во главе отряда. Ярость, восторг, воинственность в каждом оскале и прыжке — такое не может не вызвать у читателя, глубоко погруженного в историю, слезы.       Затем все кончилось. Элли прислушалась, чуть не поведя ушами по направлению ветра, вдохнула носом напоенный весенней свежестью воздух и стремительно обернулась, как кошка, учуявшая опасность. При входе на кладбище стояла Дина, с интересом наблюдающая за ней. Видимо, она нашла интересным изменения в лице Элли, изменения такие быстрые и неуловимые, что дух, должно быть, захватывало. Элли, само собой, думала не об этом: она подумала, как смешно и глупо выглядит сейчас, сидя у могилы любимого человека и с упоением читая детскую книгу. Это даже как-то странно, казалось девушке, даже лицемерно: улыбаться, болеть за героев, тихонько восклицать: «Вперед, вперед, вы справитесь!» — на могиле Джоэла, потеря которого вроде как уничтожила Элли. И той стало стыдно, но книгу она, тем не менее, не закрыла.       Нет.       Она поняла, что во взгляде Дины нежность. Нежность мешается с восторгом, они мешаются с любовью, такой светлой, чистой, как луч солнца, упавший на приоткрытые веки — и темные глаза Дины, точный цвет которых Элли никогда не удавалось определить, сияли. Этой любовью. Этим ликованием. Она стояла на тающем снегу, в коричневом пальто с большими пуговицами. Подле её ног росли ландыши, маленькими белыми каплями расцветая в столь прекрасный весенний день. Над её головой, эхом наполняя небо, пели зяблики, соловьи и синицы — не сливаясь во что-то одно, а продолжая песню друг за другом. И, боясь её разочаровать или подзывая к себе, девушка вздохнула. Дыхание забилось в груди, как будто зеленые почки распустились листьями в легких, и любовь — болезненная, сильная, — не позволила сделать желанный вдох. Лишь через секунду Элли смогла задышать, и её обдало прохладным весенним ветром. И она продолжила читать вслух.       — «Огонек, у тебя огненная шерсть, и с этого момента тебе дается имя Огнегрив! Звездное племя отметило твою отвагу и силу, отныне ты полноправный воин Грозового племени!», — на одном дыхании зачитала она, слыша тихие шаги за спиной. И вот, любимая села рядышком, так мило сложив руки на коленях и заглядывая в глаза, будто в ней, в потерянной девушке из бостонской карантинной зоны, обладающей проклятым и отныне бесполезным иммунитетом, живущей просто ради жизни, девушке, ставшей душевной инвалидкой, ведь в ней что-то неисправимо сломалось — с треском, грохотом и воплем… будто в ней что-то было особенное.       «Ты слышишь, Джоэл? — обратилась она к нему, глядя на Дину и трясущимися руками держа книгу его дочери. — Я почти закончила. А завтра я приду со вторым томом, и мы узнаем, что там дальше, и найдет ли Огнегрив свое счастье», — думая о счастье рыжего котика, она думала и о собственном. О настоящей, не написанной Дине, к которой так хотелось прильнуть. Губами к наверняка очень мягким губам, таким мягким, что Элли могла бы утонуть в этом поцелуе. Но то была мечта.       — Читай, — попросила Дина. — Пожалуйста, просто читай.       — «Он вернулся к Крутобоку, замершему в центре поляны. Друзья переглянулись, но ничего не сказали друг другу. Огнегрив поднял голову и посмотрел на луну. В её холодном сиянии его рыжая шерсть отливала серебром. Кусты и деревья вокруг были окутаны туманом. Закрыв глаза, Огнегрив стал вспоминать свои детские сны. Прохладные запахи леса стали явью, отныне он будет жить жизнью лесного кота-воителя. Чувство неописуемой радости охватило его, поднимая от кончиков лап и проходя по телу теплой волной»…       Она здесь, с ней! Она не бросила её, не оставила одну! Сердце пело, чуть не выпрыгивая из груди, и девушке нестерпимо захотелось вскочить и завыть от такой же неописуемой радости, поднявшейся внутри. Заверещать, как кошка, броситься на любимую с объятиями и не отпускать, целуя, плача и клянясь: не брошу, не обижу и не сорвусь в пропасть, не сломаюсь. Сильнее мечты о самой Дине была мечта просто сидеть с ней, глядя на полную луну, белую, как снег, и холодную, магическую, будто свет, вылитый сквозь грани ледяного шара. Сидеть так вечность, любуясь ночным небом и осыпавшими его звездными веснушками, и знать: они вдвоем, и они все преодолеют.       Когда Элли закончила, Дина на миг опустила взгляд и снова подняла. Она перестала улыбаться. На лице застыло необычное выражение: ликование и печаль одновременно, словно она не могла решить, какая эмоция главнее. Обе не знали, о чем говорить. И Элли огляделась, смущенно отводя взор, красная, как роза. На улице погода была самая романтическая: цвели сливы, белоснежные лепестки дрожали от ветра, свежая листва на деревьях поблескивала, отражая солнце. Середина апреля прекрасна в любой точки мира, независимо, погружена ли она в апокалипсис или нет. Особенно на кладбище, где жизнь и смерть пребывают в гармонии, объединённые общей тишиной.       — Как ты? — наконец спросила Элли. Шепотом, не разрушающим единение покойников и тех, кто приходит к ним помолчать.       — Нормально, — также ответила Дина. — Вот… решила тебя навестить. Везде искала, пока не решила поискать здесь. А ты?       Элли улыбнулась. Слезы набухли под веками, но это были хорошие слезы. Радостные, как дождь в преддверии лета. Она прижала «Стань диким!» к груди, тем самым вытаскивая из рукава куртки татуированную руку. Она смотрела на могилу, которая больше не пугала и не ввергала в убийственную тоску. Сейчас она навевала легкую, как перышко, светлую грусть. Ты умер, Джоэл, но память о тебе будет жить. Я, твоя наследница, буду жить. Может, я была тебе не дочкой, а ты мне не папочкой. Может, ты не считал меня своим ребенком, это не важно. Важно то, что ты был, и мы были вместе. И теперь тебя нет, зато есть я. Я также, как ты, держу оружие, люблю твои фильмы, использую твои слова-паразиты, играю на твоей гитаре твои песни и смеюсь с шуток, которые любил ты.       Вместо скорби была благодарность.       — Хорошо, — вновь взглянув на Дину, сказала Элли. И это было правдой. Тогда ей было хорошо, словно некто убрал с неё свою смертоносную стальную хватку и позволил просто жить. Одно слово указало ей на эту дверь из темноты, и свет взорвался в её душе оглушительно громко и тихо, безмолвно, незаметно. Она сделала еще один шаг к исцелению. Она не простила, но перестала винить. Научилась видеть не только плохое, но и хорошее. И встречала смирение с широко распахнутыми руками, как старого друга. С этими мыслями Элли снова вздохнула и порывисто встала с земли, а увидев Дину, удивлённо и радостно за ней наблюдающую — развернулась и протянула руку. И, господи, та приняла её.       Впервые за долгое время она чувствовала себя такой свободной.       Они застыли у выхода с кладбища, в распахнутых чугунных воротах, оплетенных молодым плющом. Их волосы обдувал предвещающий теплое лето прохладный ветерок, в кронах просыпающихся деревьев пели тысячи птиц, под ногами хрустел последний припорошенный снегом лёд и произрастала трава. Ветер поднял полы пальто, как крылья, и взлохматил темные рыжие волосы, на миг уронив на них луч света — и они вспыхнули подобно пламени. Нужно было время. И Элли Уильямс впитывала в себя это время, бросив прощальный взгляд на могилу Джоэла, под мышкой держа книгу, в некотором смысле перешедшую от него по наследству. Дина смотрела на неё, молча, выжидающе, будто чего-то ждала.       — Все точно в порядке? — беспокойно спросила она. — Ты просто такая… задумчивая.       — Все так, как и должно быть, — улыбаясь, ответила ей Элли, и их взгляды встретились.       Он умер. Не важно за что, не важно кто. Он умер, и с этим ничего не поделать. Месть, будь у неё силы и желание мстить, не оживила бы его. Вечная скорбь и море пролитых слез не достали бы его из могилы. Зато Элли сейчас здесь, и она видит перед собой образ, который не явился бы ей даже под кайфом и никогда бы не приснился.       — Да, конечно, просто… — девушка замялась. — Те твои слова, которые ты мне сказала, придя в первый раз в гости, что я хороший человек и все такое… я долго думала о том, почему ты это сказал, что это значит, и… Господи… Я пытаюсь сказать, что я поняла, почему. И, придя сюда…       — Не вини себя, — попросила Элли, взяв свободной рукой её за плечо. — Ты никогда ни была виновата в произошедшем. Это он попал в ловушку этой Эбби, а не ты его туда пригнала. И мы занимались сексом, не зная, что эта ловушка и эта Эбби вообще существуют.       — Я знаю, — Дина поморщилась. — Я все это прекрасно понимаю. Но я не могу чувствовать иначе. Будто, не будь того раза, ты бы как-то раньше узнала об исчезновении Джоэла. Или, быть может, это вина за другое. За то, что мы вообще занимались сексом, пока его убивали.       — То же самое, что винить себя за то, что у тебя есть, пока у других этого нет. Глупо винить себя в плотном обеде, пока другой человек, возможно, на другом конце планеты, не может поесть. Глупо винить себя в смерти Джоэла, когда не знал, что тот умрет, и винить не только себя, но и то, что ты делал в это время, пока он умирал.       Она странно посмотрела на Элли. Будто и с раздражением, и усталостью, с которой врачи смотрели на обреченных зараженных: те уже обращались, теряя рассудок, и никто до конца не понимал, насколько происходящее ужасно. Так Дина смотрела на Элли, как на глупую дуру, которая сама не понимает, что несёт, и Элли не винила её за это: ей трудно смириться с тем, что её вины нет, ещё сложнее жить с мыслью, что из-за её легкомысленных действий мог кто-то умереть. Но никто не умер из-за этого, никто не пострадал.       — Разве ты себя не винила?       — За то, что я не успела вовремя. За то, что позволила отобрать у себя пистолет и повалить себя на пол. За то, что не помирилась с ним полноценно. За то, что я не могла нормально с ним поговорить, а только кричала, — на этих словах взгляд Элли помрачнел, потяжелел, и плечи опечаленной воспоминаниями девушки опустились. — Но это ни чем не исправить, и… я понимаю это. И не хочу забывать, что, что бы я ни сделала, он останется здесь.       Она всегда помнила, на что был готов Джоэл ради неё. Со сквозной раной от живота до спины пройти сквозь буран и убить при этом десятки каннибалов. Стереть с лица земли Цикад. Залезть в чертовски опасное место ради комикса для неё. А ещё — принять её, как лесбиянку, и вступиться за неё перед засранцем, который не умеет держать свое мнение при себе. Провести через пять миль, чтобы показать динозавров и отправить её в космос. Научить плавать человека, панически боящегося воды. Вручить самому криворукому существу на свете свою гитару.       Дина больше не злилась: злость, раздражение, страх, все рассыпалось в труху. И Элли чувствовала себя лицемеркой и задвигала это чувство так глубоко, как это было возможно. Ведь Элли права. Как права в том, что ни что ничего не изменит, и остаётся только жить дальше, оставив Джоэла позади. Как Райли. Как Сэма с Генри. Как Марлин, которую её защитник наверняка убил одной из первых Цикад. Как маму.       — И ты оставь то, что чувствуешь. Я считаю, ты ни в чем не виновата, но ты думаешь иначе, и это чувство тебя сжирает. Оставь его. Оно убьет тебя, но не вернёт Джоэла. Вот и все, — голос девушки сорвался, едва она смогла договорить. Она почувствовала себя очень больной: ноги её больше не держали, глаза слезились, внутри — холодная пустота, потихоньку наполняемая весной. А Дина смотрела на неё, смотрела, смотрела, и тогда Элли уронила голову на её грудь и едва не задохнулась от счастья, когда она не отстранилась. Они обе пошатнулись, как ветки, которые ветер хотел бы выдрать из земли, и Дина обняла девушку. Элли тоже её обняла, только крепко, будто кто-то мог отобрать её у неё. Женщина с клюшкой, призрак Дэвида или кордицепс.       Она вздохнула, возможно, что-то сказав. В голосе любимой звучало звонким хрусталем облегчение, льющееся из неё слезами. Чем бы ни было вызвано это облегчение, оно не стало результатом слов Элли. Но это было не важно. Ни что не важно, только они вдвоем, две девушки на выходе с кладбища. Подумав об этом, Элли крепче прижалась к Дине и ясно представила: они вместе на навороченном космическом корабле бороздят неизвестные галактические просторы, и где-то там, среди миллиона звезд, затухает одна — как искра. Элли смотрит на погибшую, тянется к ней, касаясь рукой толстого стекла, но никогда уже не достанет. Ещё она представила, как она взберется на крышу дома Джоэла и взглянет в небеса, и там, среди бесчисленных воинов Серебряного пояса, найдет новую звезду, словно та, из одной фантазии, умерла, чтобы появиться в другой.       Дина плакала. Слезы просто текли, как гной, годами накапливавшийся в теле, и Элли ждала, когда тот кончится, размазывая слезы своими волосами. А едва они перестали, и щеки девушки стали высыхать под теплыми солнечными лучами, Элли подняла к ней лицо и поцеловала её в скулу — крепко, будто хотела оставить след, жмурясь и борясь с дрожью. Послышался всхлип. Мягкие руки в черных перчатках легли на её плечи, стремясь к спине, и Дина уткнулась носом в шею Элли. В порыве чувств девушка зарылась пальцами в её прохладные, шелковистые и всегда причесанные волосы, и только сейчас она поняла, что Дина распустила свой конский хвост. И ей захотелось сказать, что все будет хорошо, когда-нибудь мы все исцелимся, но она подумала, что эти слова из её уст все испортили бы. И Элли промолчала.       Дина на миг отстранилась. Элли увидела её глаза, и ей показалось, что она тонет в их темной глубине. Та издала звук, похожий на подавленное рыдание, и снова прильнула к девушке.       — Ты со всем справишься, — всхлипнула Дина. Голос её дрогнул, и она прошептала одними губами: — Я люблю тебя!       Глаза Элли вспыхнули.       — Я тоже люблю тебя, Дина, — таким же шепотом ответила она. — И я… я не хочу, чтобы ты думала, что это не так. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной, — прошептала Элли в её теплые волосы. Впервые счастье было совсем рядом — нужно только остаться здесь и стоять, зарывшись лицом в локоны Дины, что чернее тьмы.

***

      Они стояли в дверях маленького домика, не то гаража, не то сарайчика, и Элли мучительно хотелось схватить Дину и войти вместе с ней. Но это было невозможно. У них у обеих много дел впереди, и Элли не смогла бы пожертвовать временем любимой ради того, чтобы побыть рядом. Самой Элли нужно собраться с мыслями, написать новую песню, попросить Томми дать ей вторую книгу и подготовиться к вечернему дозору. Судя по лучившемуся любовью взгляду Дины, она думала и мечтала о том же самом — снова остаться вдвоем. И внезапно Элли почувствовала, как ей хочется рассказать ей обо всем. О том, что её иммунитет не глупая шутка, о том, что сделал Джоэл с Цикадами, о том, как они вообще встретились и почему.       Отныне этот рассказ имел место быть, ведь они стали больше, чем желающие друг друга люди. Элли была влюблена, в том плане, что ей хотелось бы носить кофе в постель Дины и ловить её якобы незаинтересованные поцелуи во все места лица кроме губ, что она могла бы пронестись к ней через весь Джексон с нарванными в лесу, кишащем зараженными, цветами, что, не будь к неё иммунитета, она бы все равно отдала ей свою маску, если бы у той она разбилась. И Элли, больше влюбленная, чем страстная, хотела раскрыть ей душу и узнать, какая душа у Дины.       — До встречи, — скромно улыбаясь, будто сдерживая настоящую улыбку, сказала Дина. — Буду весь день скучать по твоей глупой мордашке.       — Ха-ха, — изобразила она смех. — Да к тебе, никак, вернулось чувство юмора?       — А я разве шучу? Она у тебя правда глупая. Зато симпатичная.       Сердце было готово разорваться, пустив из себя розовые шипастые лозы, и сама Элли будто стала бомбой замедленного действия — и скоро придет секунда, когда она превратится в чистую энергию. Эти тупые шутки, эта самоуверенность в сложенных на груди руках и взгляде! Боже мой, думала она, будь моя воля, я бы схватила её в охапку и закружилась волчком! Если у неё ещё остался шанс умереть с блуждающей на губах радостью, ни о чем не жалея, то это Дина. Не заглушить ею боль, не заменить ею тот навсегда отколовшийся кусок души, не вылечиться. Пусть Элли вылечит время. А Дина будет другим кусочком, подходящим на то место, которое пустовало до сегодняшнего дня.       С этой мыслью, Элли поцеловала её, хотя по всем законам жанра это Дина должна была поцеловать Элли и, довольная собой, умчаться в закат, пускай в Джексоне солнце только взошло в зенит. Близость её лица и нежность невесомых губ оказались убийственны: если раньше Элли ничего не ощущала, будто касалась воздуха, то теперь её словно пронзило электрической стрелой Купидона. Она чувствовала эти губы, каждый миллиметр, каждое движение, и их прикосновение к собственным губам ещё сильнее соединяло разум с телом. Спутались те нити, которые составляли суть Элли Уильямс, спутались мысли и ощущения.       Этот поцелуй отличался от предыдущих тем, что вызвал чувство очищения. Элли хотела просто обнимать Дину, слыша стук её сердца — не глупо пялиться в удивлении, не завалить в постель, всего лишь быть рядом и чувствовать себя нужной. И когда он прервался, эта мысль никуда не ушла, и невидимый след губ ещё долго витал на приоткрытом рту Элли, которым она вдыхала холодный воздух. Она открыла глаза. Дина их не открыла, как если бы ещё не поняла, что время снова пошло.       — До встречи, — повторила за ней Элли, и улыбка вновь расцвела на лице Дины, только она была не сдержанной, а широкой и настолько счастливой, что так улыбаться мог только псих.

***

      И вновь пошёл дождь с грозой, но в этот раз, глядя влюблённо в окно, Элли не плакала и не билась в конвульсиях. Она представляла, что по ровной залитой водой дороге к ней мчится Дина в ярком желтом дождевике, представляла, как бросается к двери, хватает свой дождевик — красный, — и летит навстречу.       На кровати её ждал «Огонь и лёд», вторая книга из кошачьей саги. Часа два назад к ней заходил Томми, весь промокший до нитки, но в целости и сохранности доставивший ценный груз — пять из шести (так как первый уже был у Элли) томов. Он ещё подмигнул ей, сказав, что нашел некое специздание в твердой золотой обложке, прямое продолжение шестикнижия, но пока не покажет, ведь в самом названии имеется жирнейший спойлер. И теперь, с трудом откинув мечты о Дине, Элли легла на кровать и открыла новую главу.       Снова в окно заскребся, спасаясь от непогоды, облезлый рыжий кот. В этот раз, недолго поглядев на него, в эти его огромные напуганные глаза цвета зелени, Элли нашла в себе достаточно жалости, чтобы впустить беднягу погреться. Тот камнем рухнул на пол, брызгами прозрачного дождя намочив одежду девушки и истерично, напуганно благодаря своим громким мяуканьем. Она накормила его последним бифштексом, расстелила ему полотенце, но не стала ни вытирать, ни гладить — дикий тот был, как лесной воитель. И на кровать она его не пустила, как бы тот ни стремился запрыгнуть. И царапину на боку не обработала, хотя, признаться, приглядывалась к ней.       В тот день Элли засыпала с мыслями обо всем на свете, но среди них не было разбитого лица и окровавленной клюшки, не было страшного: «Он мертв». Она знала, что Джоэл был мертв, однако чувствовала его тогда живым — так, едва-едва, как хорошего призрака, который сейчас наблюдает за ней из сноба пыли и струн дождя на фоне серой улицы. И, закрыв глаза и укрывшись одеялом, она представила — это одеяло натягивает рука бати и он же, беззвучно ступая по полу, уходит.       Теперь у неё была надежда.