~The fallen legend of heaven~

Посреди бескрайнего и безмолвного пекла, где царит вечный мрак и земля разрыта клыками огненных демонов, среди исполинских лавовых рек и скал, извергающих дым и серу, существует место, столь необычное и противоречащее всему, что окружает его, что его природа становится загадкой даже для тех, кто правит этими безжизненными просторами. Это оранжерея — единственный оазис в безмерной пустоте ада. Укрывшись в глубокой пещере, что походит на зияющую рану в теле проклятого мира, она стоит, словно величественный храм живого среди костяного, сухого и омертвелого. Лишь тот, кто обрел доступ к самым темным тайнам бытия, способен ступить на порог этого таинственного места, где вместо пепла и праха процветают цветы. Стены оранжереи сделаны из черного камня, на ощупь они холодны и шероховаты, будто бы сами вбирают в себя отчаяние и боль, что витает в этом мире. Стеклянный купол, пронзительно-матовый, как будто окутанный дымкой из слез и крика, пропускает скудный свет, который здесь кажется источником самой жизни. Сквозь него в оранжерею проникает свет, необычный для ада — он не сияет, не ослепляет, а мягко касается всего живого, словно древняя тайна, сокрытая веками. Внутри этого укромного места время замирает. Здесь нет боли, нет воя безликих душ и звона цепей, нет рвущих душу криков. Здесь растут цветы — великолепные, цветущие, словно из земного рая. Их лепестки играют всеми цветами радуги, каждый, казалось бы, был впитан из радостей и страданий потерянных миров. Лилии, столь белоснежные, что кажется, будто они были напоены чистейшей водой забытого источника; орхидеи, чьи фиолетовые лепестки переливаются подобно драгоценным камням в таинственном лунном свете. Здесь и розы, и гиацинты, и тюльпаны — каждая из этих растений прекрасна до боли, но все они меркнут перед тем, что стоит в центре этой оранжереи. Посреди сада, на возвышении из чёрного обсидиана, растет единственная Роза, неповторимая, единственная во всем аду. Она не знает себе равных ни в этом мире, ни в каком-либо ином. Роза, чья природа столь загадочна и велика, что никто не в силах объяснить, как она оказалась здесь, среди теней и проклятий. Её стебель толстый и изящный, обвивающийся, как змея, вокруг обсидиановой колоны, погружая корни глубоко в черную землю. Лепестки её сверкают тёмной кровью, их бархатные края кажутся живыми и колышутся на ветру, которого здесь не может быть. Свет, пробивающийся сквозь купол, обволакивает её тёмную красоту мягкими серебряными отблесками. Но не её облик вызывает у пришедших сюда трепет, а странная, необъяснимая сила, что окружает её. От неё исходит аромат — тонкий и густой, опьяняющий и болезненно сладкий, словно это дыхание самого времени. Тех, кто рискнул подойти ближе, она тянет к себе с неведомой силой, как будто обещает ответы на вопросы, что люди никогда не осмеливались задать. Однако те, кто вдыхает её аромат слишком глубоко, неизбежно теряются, исчезая без следа. Они растворяются в том сладостном чувстве блаженства, будто сама Роза впитывает их сущности, пополняя свою силу, чтобы продолжать жить в этом месте, где жизнь невозможна. Роза этой оранжереи — не просто цветок, она нечто большее, чем можно постигнуть человеческим разумом. Её лепестки неувядаемы, и каждый из них хранит в себе историю одной погибшей души, превращённой в каплю вечной красоты. Легенды гласят, что эта Роза — это сердце самого Абигейла, бьющееся в бесконечной темноте. В её цветении — пульс того мира, который забыт и отвергнут; в её аромате — память о всех радостях и печалях, что некогда существовали. Возможно, сама Роза — это воплощение всей боли, всей любви, всех стремлений, что когда-либо имели место быть, но были навеки потеряны. Её шипы — не просто колючки. Они словно хранят тёмные искры древней сущности. Каждый, кто прикоснется к ним, ощутит не боль физическую, а боль душевную, острую, как тысячи игл, пронизывающую память и сознание, возвращая к самым горьким воспоминаниям. Она не убивает — её прикосновение оставляет человека с ранами, которые никогда не затягиваются, и болью, которая тлеет внутри, сжигая всё хорошее, что оставалось. Лишь немногие видели эту Розу и вернулись, чтобы рассказать о её величии. Одни утверждали, что стояли на грани понимания самой природы вселенной, когда подходили к ней, другие, напротив, говорили, что каждый её лепесток — это зеркальное отражение их самых страшных кошмаров, и они были вынуждены отпрянуть в ужасе. Тем не менее, она остаётся там, в центре адской оранжереи, неподвижная и непостижимая, окружённая тенями и цветами, которых не должно быть. Она живёт, ибо её существование — воплощение тайны, которая сама по себе превосходит добро и зло, свет и тьму, жизнь и смерть. Это единственная Роза в аду — цветок, заключивший в себе весь мир, осуждённый на вечное цветение в недрах самого безжизненного места вселенной.

***

Кошмар Абигейла начинается с резкого падения сквозь пелену облаков. Свет небес, некогда манящий и ласковый, теперь кажется ледяным и жестоким. Его тело, обычно сильное и гордое, внезапно становится слабым, скованным тяжелыми цепями. Абигейл вновь на небесах, но этот раз всё по-другому. Ангелы, когда-то его братья, окружили его, холодные и безразличные лица, без следа той божественной любви, которую он знал. Их глаза не выражают ни сожаления, ни боли — лишь безмолвное осуждение. Он слышит шум, будто бы шелест ветра или взмах крыльев. Но это не ветер, это его собственные крылья, которые ангелы готовы отнять. Он чувствует, как их пальцы касаются его спины, холодные и твёрдые, словно кованые из льда. Первое касание вызывает спазм боли, а затем наступает мгновение безмолвного ужаса, когда осознание начинает разъедать разум: его предали. Те, кого он любил и кому доверял, пришли, чтобы лишить его всего. Их лица кажутся ещё холоднее, когда они рвут его крылья. Кошмарная боль пронизывает всё его тело. Сначала это как укол сотен ножей, затем — как если бы его плоть отрывали кусками. Каждое перо, каждое сухожилие и мускул, связанный с его крыльями, разрывается, выдирается с невыносимой жестокостью. Крик рвётся из его горла, но ангелы остаются равнодушными. Абигейл чувствует, как его крылья, некогда символ свободы и величия, превращаются в куски мяса, окровавленные и вырванные с корнем. На их месте остаются кровоточащие раны — глубокие, неизлечимые. Шрамы, которые будут болеть вечно, не давая забыть ни мгновения предательства. Когда его крылья полностью оторваны, ангелы окружают его плотнее. Их руки тянутся к нему, как когти. С насмешливыми улыбками они начинают разрывать его одежды. Белая, священная ткань, которая так долго скрывала его тело, рвётся на клочки. Смех ангелов наполняет его уши — это не божественная мелодия, а злобный хохот, наполненный презрением. Они разрывают его до наготы, оставляя его обнажённым и уязвимым перед их бездушными взглядами. Затем они переходят к его волосам. Его густые, зелёные волосы, которые символизировали связь с природой, с жизнью, ангелы обрезают безжалостными движениями. Абигейл ощущает каждое движение ножниц, слышит, как пряди падают на землю, словно обрубленные части его самого. Вместе с волосами от него уходит нечто большее — его сила, его суть, его гордость. Он становится тенью самого себя, оставленным на позорище перед теми, кто когда-то был его семьёй. Но кошмар на этом не заканчивается. После того, как ангелы покончили со своим жестоким делом, они отступают, оставляя Абигейла одного. Он стоит посреди руин небес, покрытый шрамами, без крыльев и без волос, с кровоточащими ранами на теле и душе. И тогда он осознаёт, что этот кошмар — вечен. Каждую ночь он вновь и вновь переживает это предательство, вновь и вновь чувствует, как его крылья вырывают, как разрывают одежду, как обрубают волосы. Боль, физическая и душевная, никогда не покидает его, а шрамы остаются, как метка его падения. Он пытается проснуться, бежать от этой боли, но всё напрасно. Ангелы вновь приходят за ним, вновь рвут его тело и душу. Каждое утро, пробуждаясь в холодном поту, Абигейл чувствует, как боль продолжает жить в его сердце, напоминая о том, что он потерял, и о том, что предательство ангелов будет преследовать его вечно. Абигейл внезапно вырвался из кошмара. Его тело дёрнулось, словно вырвавшись из липкой сети, и он резко открыл глаза. Всё вокруг было окутано мягким, полумраком, который медленно начал приобретать чёткие очертания знакомого мира. Он сидел за письменным столом, на котором лежали книги, свитки и чернила, разбросанные в беспорядке. Свет тусклой лампы едва освещал это место, создавая тени на деревянной поверхности и вдоль стен. Его дыхание было сбивчивым, грудь резко поднималась и опускалась, словно он только что бежал от чего-то. Холодный пот стекал по вискам, и внутри Абигейла всё ещё билась последняя дрожь, оставшаяся после пережитого ужаса. Его руки нервно сжали края стола, а глаза ещё не могли полностью сфокусироваться на реальности, будто душа всё ещё не вернулась с того ужасающего места. Именно в этот момент он почувствовал чьё-то присутствие рядом. Нечто огромное и величественное стояло напротив. Взгляд его вскоре упал на фигуру — высокий, массивный мужчина-дракон, его тёмные чешуйчатые крылья касались спины, а золотисто-оранжевые глаза смотрели на Вару с выражением, которое, на первый взгляд, казалось холодным, но при ближайшем рассмотрении в нём можно было уловить толику беспокойства, словно буря эмоций пряталась за этой звериной маской. Мужчина был огромен, его массивное тело вдвое превышало по размеру Вару, и комната, казалось, сжалась под его тяжестью. Его широкие плечи были напряжены, а мышцы на руках виднелись сквозь обтягивающую одежду. Но в его глазах — тех глубинных, сияющих глазах — мелькал страх. Не за себя, а за того, кто сейчас сидел перед ним. Страх увидеть своего товарища, сломленного и погружённого в бездну страдания. Он не сказал ни слова. Тишина между ними была почти оглушающей, но не требовалось слов, чтобы выразить всё, что ощущалось в этот момент. Пик медленно протянул руку, его когтистые пальцы, несмотря на их угрожающий вид, двигались с невероятной осторожностью. Подушечки пальцев, казалось, едва касались кожи Вару, когда он стёр с его лба каплю холодного пота. Это прикосновение было удивительно нежным для столь огромного существа — жест заботы, выраженный молчаливым движением. Вару невольно вздрогнул от этого прикосновения, не от страха, но от чего-то более глубокого. Внутри него ещё бушевал шторм боли, кошмар был слишком реален, чтобы просто исчезнуть, и даже сейчас он чувствовал, как шрамы на спине и голове, хоть и невидимые, жгут с прежней силой. Но прикосновение друга, хоть и тихое, принесло с собой каплю утешения, словно маленький островок стабильности в бурлящем океане его разума. Мужчина, несмотря на своё молчание, ощущал этот внутренний хаос. Он видел, как тяжело его товарищ переживает эту бесконечную борьбу с тенями прошлого. Внутри него всё кипело: страх за друга, непонимание того, как помочь, и отчаяние от бессилия. Но он понимал, что слов не хватит, и поэтому его действия говорили за него. Простое движение руки — это был его способ сказать: "Ты не один". Вару взглянул на мужчину, и в его глазах заиграло что-то похожее на благодарность. Тяжёлая тишина продолжалась, но в ней было больше смысла, чем в тысячах сказанных слов. Пик отвел руку, глядя на Вару с напряжённым выражением лица. Его губы слегка поджались, он явно боролся с чем-то внутри, не зная, как выразить свои чувства. Несколько секунд молчания, прежде чем он хрипло произнёс, избегая прямого взгляда: — Если тебе надо… э… отдохнуть, то иди. Я... присмотрю за твоей работой. Чтобы ты там… не накосячил. Вару поднял глаза, слегка растерянный от такого предложения. Было очевидно, что за этими грубыми словами скрывалось нечто большее, но смысл ускользал от него. Он не был уверен, как на это реагировать. Поэтому просто молча кивнул, поднялся и, не сказав ни слова, направился к двери. Пик проводил его взглядом, затем тяжело вздохнул, оставаясь один в комнате, как будто так и должно было быть. Он снова облажался. Он стоял посреди комнаты, его огромная фигура заслоняла тусклый свет лампы, отбрасывая мрачные тени на стены. Он сжал кулаки, когтистые пальцы скрипнули, вонзаясь в собственные ладони. В голове крутилось одно: "Дурак. Ты чертовски глупый, чертовски грубый дурак." Как только Вару вышел, мужчина почувствовал, как горечь расползлась внутри него, словно яд. Он хотел помочь. Хотел хоть как-то поддержать. Но вместо этого снова всё испортил своей чертовой тупостью. "Присмотрю за работой? На косяки укажу?" — мысленно повторил он свои собственные слова, чувствуя, как в груди растет раздражение. Он выругался про себя, снова и снова прокручивая тот нелепый момент. Разве это способ помочь другу? Товарищу, который сейчас мучается, тонет в своих собственных кошмарах? Вместо утешения он в очередной раз спрятался за своей грубостью, словно броня, под которой всё медленно разъедалось отчаянием. Он ненавидел свою неспособность выразить то, что внутри. Как же это его злило — то, что он не мог просто сказать: "Ты не один. Я рядом." Вместо этого он прятался за своим драконом — за этими когтями, мускулами, за этой вечной суровостью. Он тяжело вздохнул, посмотрел на свои руки и в который раз почувствовал, что не знает, как быть другим. Не знает, как предложить поддержку так, чтобы она не звучала как приказ или угроза. Вару ушёл, просто кивнув — молчаливое согласие, но без искренности. Мужчина понимал, что Вару ничего не понял. А может, понял, да просто не знал, как реагировать на такое нелепое проявление заботы. — Какого черта ты так всё усложняешь? Вару шел по коридору, чувствуя, как холодные стены словно сжимаются вокруг него. Его шаги были тихими, но в его голове гул стоял оглушающий. Он видел лицо мужчины, его взгляд — этот напряжённый, скрывающий что-то глубокое, что Вару не мог до конца понять. Это задело его. Волнение, страх, даже беспокойство — всё это отражалось в глазах того, кто обычно казался непоколебимым. Вару ненавидел себя за это. Он чувствовал, что подвёл его, заставил волноваться. Зачем я дал ему повод думать, что со мной что-то не так? — эта мысль била, словно молоток, по его сознанию. Он привык быть тем, кто решает свои проблемы сам. Привык прятать свои слабости, запирая их за сотней замков, чтобы никто не смог увидеть его уязвимость. Слишком долго я был сильным. Слишком долго должен был быть. Но позволить себе показаться слабым — это как разрезать себя на части перед тем, кто не должен видеть эти раны. Вару не хотел, чтобы Пик видел его таким — потным, дрожащим от ужаса, с лицом, искажённым болью. Это было неправильно, неправильно показывать такие стороны себя тому, кто привык к нему как к сильному и непоколебимому. Он ведь не должен беспокоиться обо мне, — Он корил себя за то, что позволил своему кошмару просочиться в реальность, заразив своего друга. Он и так всегда был рядом, стоял стеной, защищал — и вот теперь он, Абигейл, заставил его чувствовать что-то, чего тот, возможно, и не хотел чувствовать. Заботу. Волнение. Непонимание. Это моя вина. И всё же, внутри него нарастало тягостное чувство вины и стыда. Он знал, что мужчина пытался помочь, хотя и сделал это грубо, как мог. Но именно это и задевало сильнее всего: я заставил его волноваться так, что он не знал, как себя вести. Всё из-за меня. Вару провел рукой по лицу, стирая остатки пота, и тяжело вздохнул. Мне нужно было просто кивнуть и уйти, чтобы он не чувствовал этого давления. Чтобы он не беспокоился зря. Но внутри его продолжала точить мысль: показать себя слабым для него было почти невозможно. Это было как лишиться части себя, той части, которая была его защитой. Вару внезапно остановился посреди коридора. Что-то не так. Он пытался дышать, но воздух словно отказывался проходить в его лёгкие. Грудь сдавило — сначала слабое давление, а потом оно нарастало, как волна, готовая накрыть с головой. Он попытался сделать ещё один вдох, но это было похоже на глоток воды, когда вокруг бушует шторм: лёгкие оставались пустыми, а в груди разлилась оглушающая паника. Всё вокруг стало смазано, словно стены начали сближаться, обрушиваясь на него. Вару резко взялся за край стола, стоящего у стены, его пальцы вцепились в дерево, как будто это могло его удержать. Голова закружилась, мысли разлетались, разбиваясь на осколки. Я не могу дышать. Я задыхаюсь. Глаза расширились, и в ушах заглушающий звон нарастал, отрезая его от реальности. Он чувствовал, как сердце бешено стучит, будто пытается вырваться из груди. Почему я не могу взять себя в руки? Почему я такой слабый? Внутри него словно разрывалась тьма, поглощая всё — здравый смысл, контроль, спокойствие. Он судорожно пытался вдохнуть, но воздух казался ядовитым, он не приносил облегчения, только усиливал ощущение застоя в лёгких. В его голове раздавались громкие мысли, как крики: Ты слаб. Ты ничего не стоишь. Ты не должен был этого показывать. Вару рухнул на колени, его пальцы продолжали вцепляться в пол. Он чувствовал, как пот градом катится по вискам, а тело не слушается. Его всего трясло. Он хотел закричать, но голос будто застрял в горле. Всё рушится. Я теряю контроль. Паника обрушилась на него с такой силой, что казалось, будто его душат изнутри. Мир вокруг становился всё более тёмным и размытым. Сильный шум в ушах заглушал даже собственное дыхание, которое и так казалось не своим. Казалось, всё происходящее происходит где-то далеко, но боль и страх внутри были реальны, пронзительны. Вару отчаянно пытался взять себя в руки. Он крепче сжал кулаки, ногти вонзились в кожу ладоней, оставляя болезненные следы, но это не помогало. Боль была слишком слабой, недостаточной, чтобы отвлечься от свистящего звона в ушах и удушающего страха, который обвивал его грудь, словно петля. Он заставлял себя вдыхать глубже, считал до четырёх, как учил когда-то, но каждый раз воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. Дыши! — повторял он мысленно, но это лишь усиливало панику. Он не мог контролировать своё тело. Дрожащими руками он схватился за голову. Пальцы впились в волосы, хватая пряди, как если бы это могло вернуть ему контроль. Он тянул, сжимал сильнее, пытаясь вырвать волосы, и всё в нём кричало от безысходности. Губы были крепко сжаты, как будто любой звук мог разрушить ту хрупкую оболочку, что ещё удерживала его. Он хотел кричать, но ни один звук не вырывался. Горло сдавило, как будто внутри него замерзли все слова и эмоции. Слёзы не текли, хотя его глаза были широко раскрыты, безжизненные и пустые. Он не мог плакать. Даже в этой тотальной панике его тело отказывалось показать слабость, отказывалось издать хоть малейший звук. Только молчание, только немой ужас. Он продолжал судорожно дёргать свои волосы, голова жгла от боли, но эта боль казалась недостаточной, словно он не мог достичь той точки, где наконец будет лучше, где боль хотя бы сменит этот всепоглощающий страх. В голове всё ещё крутились обрывки мыслей: Слабак. Ты ничто. Зачем ты показал это? Тебя все увидели таким. Внутренний голос жёг его изнутри, не давая ни секунды покоя. Вару судорожно хватал ртом воздух, но каждый вдох был бесполезен. Всё, что он мог — это стоять на коленях, дрожать и терзать себя, теряя контроль и веря, что это никогда не закончится. Внезапно Вару почувствовал что-то тёплое и сильное за своей спиной. Прежде чем он успел понять, что происходит, его тело было мягко, но решительно прижато к чужому — огромному и мощному. Руки Пика обхватили его, словно пытаясь защитить от всего окружающего мира. Сначала Вару напрягся, его мышцы остались в состоянии борьбы, но ощущение тепла, исходившего от этих объятий, было таким непривычным и неожиданным, что его дыхание немного замедлилось. Одна из больших когтистых рук дракона аккуратно легла ему на лицо, мягко закрывая его глаза. Пальцы осторожно касались век, как будто старались защитить его не только от внешнего мира, но и от его собственных демонов. Этот жест был столь тихим и неожиданным, что Вару невольно задержал дыхание. Это было как будто попытка укрыть его от всех тех ужасов, что происходили внутри, будто бы мужчина хотел сказать: "Не смотри на это. Пусть всё исчезнет хотя бы на мгновение." Тёплое дыхание дракона ощущалось у него над головой, но тот не произнёс ни слова. Не было нужды. Всё было сказано в этих объятиях. Мужчина не знал, как помочь иначе, но он понимал одно — что бы ни происходило, Вару не был один. Вару дрожал, но эти объятия, такие тёплые, такие массивные, начали медленно разрушать панцирь, который душил его. Его руки всё ещё сжимали волосы, но пальцы начали ослабевать, и он больше не мог рвать себя на части. Всё, что оставалось — это погрузиться в это внезапное тепло, позволить ему хотя бы ненадолго забрать с собой боль и страх. Он не мог заплакать, не мог издать ни звука, но внутри всё будто на мгновение притихло, будто время остановилось в этом мягком, тяжёлом прикосновении. Мужчина, почувствовав, как руки Вару все ещё сжимаются в его собственные волосы, осторожно сдвинул свою руку с его глаз и медленно опустил её к тем, что впивались в пряди. Его большие пальцы, несмотря на грубоватый вид, аккуратно обхватили запястья парня, словно боясь сломать что-то хрупкое. Он мягко потянул, пытаясь освободить Вару от его собственного саморазрушения, от этого жестокого инстинкта причинить себе боль. Руки Вару дрожали, но он не сопротивлялся. Сначала слабо, но потом медленнее, словно поддавшись на силу, парень позволил мужчине освободить его пальцы от прядей. Дракон медленно опустил его руки вниз, крепко, но не болезненно сжав их в своих. На мгновение в комнате повисла тишина. — Ты… Эм, перестань, — хрипло произнёс мужчина, его голос звучал сдержанно, как будто он боялся говорить громче. — Не надо так... с собой. Это... глупо, понял? Его слова прозвучали резче, чем он намеревался, и в тот же момент он стиснул зубы от досады. Это был не тот тон, которым он хотел говорить. Он хотел быть мягче, хотел успокоить, но все получилось так же грубо и неуклюже, как всегда. Вару, чуть приоткрыв глаза, взглянул на него, по-прежнему молчаливый, слегка растерянный. Его дыхание было всё ещё неровным, но судорожные вдохи стали реже. Он не знал, что сказать, и потому просто сидел молча, всё ещё чувствуя силу и тепло огромных рук, сжимающих его запястья. — Просто… не делай так, — снова произнёс мужчина, в этот раз немного тише, словно с отчаянием, что не может выразить своих истинных чувств. — Я здесь. Понял? Вару с трудом поднял взгляд на мужчину, его сердце всё ещё колотилось, а дыхание оставалось поверхностным. Он не знал, как реагировать на его слова, не знал, как объяснить свою слабость. Слова, которые он так боялся произнести, смешались в голове, выливаясь в поток оправданий. — Я… я не хотел, просто… это глупо, правда. Со мной всё в порядке, просто… — его голос дрожал, каждый раз, когда он пытался начать предложение, оно прерывалось от нервного напряжения. Вару боялся показаться слабым, боялся, что мужчина поймёт его не так. — Я могу справиться сам, это просто… просто миг, я… извини... Он почувствовал, как его слова вязнут в горле, не находя выхода. Всё, что он пытался объяснить, звучало неубедительно даже для него самого. Это было слишком, и слова утратили смысл. Он судорожно пытался говорить, но ощущение собственной беспомощности становилось всё острее. Но прежде чем он успел сказать ещё что-то, Пик, молча и с каким-то тяжёлым раздражением, достал из кармана небольшую конфету, обёрнутую в шуршащую бумажку. В мгновение ока, прежде чем Вару успел среагировать, мужчина сунул сладость ему прямо в рот. Вару замолк, ошеломлённый и сбитый с толку. Конфета ударила по нёбу своим приторным вкусом, и на мгновение всё его внимание переключилось на неё. Он почувствовал, как язык невольно начал крутить её во рту. Ещё секундой раньше он был на грани, но теперь просто не знал, что делать. — Отдохни, — тихо, но твёрдо сказал мужчина, его голос теперь звучал более уверенно. — Достаточно. Тебе нужно просто... выдохнуть. Вару продолжал молчать, чувствуя, как сладость растекается по его рту, мешая говорить и оправдываться. Мужчина не сказал больше ни слова, просто крепко держал его руки, давая понять, что в этом моменте не было необходимости быть сильным или искать оправданий. Абигейл сидел, напряжённо сжав губы вокруг конфеты, которая тихо растворялась во рту. Сладкий вкус, приторно липкий, немного отвлекал от мысли, что его только что молча заткнули, но одновременно наполнял странным чувством облегчения. Не нужно было больше оправдываться, не нужно было придумывать, что сказать или как объяснить, почему он не справляется. Мужчина-дракон всё ещё крепко держал его запястья, но теперь его хватка ослабла, руки были тёплыми, тяжёлыми, как укрывающий плащ, который Абигейл не мог сбросить, да и не особо хотел. Это ощущение почти сбивало с толку — нечто между неудобством и странным спокойствием. Он привык быть один. Привык держать всё внутри. А теперь кто-то видел его таким — слабым, потерянным, почти беспомощным. И этот кто-то был здесь, рядом, не осуждал, не отталкивал. Только держал его, как будто это могло остановить весь этот хаос внутри. Абигейл медленно выдохнул, его плечи начали слегка расслабляться. Он ощущал, как напряжение постепенно уходит, но на смену ему пришла пустота, лёгкая и странно тяжёлая одновременно. Он не знал, что сказать, даже если бы мог. Конфета всё ещё была во рту, и это было похоже на некий символ молчаливого соглашения — соглашения, что ему нужно просто замолчать и позволить себе быть слабым. Мужчина-дракон тяжело вздохнул, сжав свои массивные пальцы чуть сильнее, как будто проверяя, всё ли с ним в порядке. — Тебе лучше? — спросил он тихо, его голос был грубым, но в нем чувствовалась та неловкая забота, которой он всегда пытался прикрыться. Дракон не умел быть нежным, но это не значило, что он не пытался. Его манеры были резкими, но за ними пряталось что-то глубже, что-то, что Абигейл редко замечал, но сейчас, в этот момент, ощущал с удвоенной силой. Абигейл кивнул, не сказав ни слова. Он был слишком измотан, чтобы говорить, слишком напуган, чтобы довериться своим словам. Но мужчина, казалось, это понял. Он отпустил его руки и поднялся, глухо ступая по полу, словно думая, что лучше уйти и дать парню прийти в себя. Но, сделав шаг, остановился. — Не бойся быть слабым, — внезапно проговорил он, стоя спиной к Абигейлу. Его слова прозвучали натянуто, словно он впервые говорил нечто подобное. Он немного повернул голову, чтобы парень мог его услышать. — Мы не одни здесь. Не ты один. Это было не совсем то, что Абигейл ожидал услышать, но в этих словах было нечто, что оставило в нём тихий отклик. Он провёл рукой по своим запястьям, где всё ещё чувствовалась тяжесть драконьих пальцев, и позволил себе чуть глубже вздохнуть. Мужчина-дракон, не дождавшись ответа, хмыкнул и тихо пробормотал что-то себе под нос, прежде чем направиться к двери. — Я принесу тебе ещё конфет, если понадобятся, — сказал он на прощание с едва заметной усмешкой, выходя из комнаты. Абигейл сидел в тишине, глядя на закрывшуюся за ним дверь. Сладкий привкус всё ещё оставался во рту, и хотя тело больше не трясло, мысли не утихали. Ему предстояло привыкнуть к новому чувству — что он не обязан всегда держать всё внутри, что есть кто-то, кто не сбежит, даже если увидит его сломленным. И, может быть, это было начало чего-то нового — того, что он до этого не мог себе позволить. После нескольких часов напряжённой работы Абигейл наконец добрался до своей комнаты во дворце Ада. Коридоры были пустынны, а воздух в них тяготил своей тишиной и подавленностью, как будто весь мир застывал в ожидании чего-то. Абигейл шагнул через порог и медленно закрыл за собой дверь. Оказавшись в одиночестве, он ощутил, как усталость, скрытая под его профессиональной маской, навалилась на него с удвоенной силой. Не раздеваясь полностью, он только снял со спины свои золотые крылья — искусственные, созданные из сияющего металла, чтобы заменить настоящие, что однажды были вырваны. Крылья мягко скользнули с его плеч, и Абигейл почти физически ощутил, как вместе с ними спадает часть груза, давившего на его душу. Но раны — глубокие, невидимые, оставленные шрамами на спине и сердце, — никогда не исчезнут. Он рухнул на кровать, едва касаясь подушки, и его тело словно утонуло в мягкости постели. Но, несмотря на усталость, ум все ещё продолжал бороться, отказываясь уступить сну. Мышцы ныли, глаза горели от напряжения, а разум тонули в тягучем, вязком беспокойстве. И всё же, спустя несколько минут, Абигейл провалился в тёмный, тяжёлый сон, в котором его ждали новые ужасы. *** Он снова оказался на небесах, среди ослепляющего света и дивного сияния, которое когда-то казалось ему домом. Но этот свет не был добрым — он был холодным и бездушным, как сияние ножа перед ударом. Ангелы окружили его, их лица застыли в жестокой усмешке, глаза сверкали презрением. Никто не произнёс ни слова, но их намерения были ясны. Они приблизились, и Абигейл почувствовал знакомый страх, вспышку паники, которая, как волна, охватила всё его тело. Всё повторялось вновь: они вырвали его крылья, разорвали их с той же жестокостью, как и в прошлый раз. Боль была невыносимой, как огонь, пронизывающий каждую клетку его тела, оставляя за собой лишь пустоту и шрамы. Снова хлынула кровь, и он услышал их смех, который эхом отдавался в его голове. Руки ангелов вновь сорвали с него одежды, оставив его униженным и разбитым. Его густые зелёные волосы были обрезаны коротко, как издевка над всем, что он когда-то был. Он пытался закричать, но его голос не вырвался — словно воздух вокруг был слишком плотным, слишком вязким, чтобы дать ему хоть одну возможность сопротивляться. Никто не хотел его слышать. Он стоял там, истекающий кровью, с оголённой спиной, без крыльев, без сил, окружённый ангелами, которые его когда-то считали своим. Он был один — потерянный, сломленный, оставленный в тишине. Свет становился всё ярче, ослепляя его, пока он не увидел больше ничего. Боль усиливалась, наполняя его тело, как будто каждый нерв разрывался от напряжения. И снова, как в бесконечном цикле, он падал в этот бездушный свет, поглощённый им. Но вдруг, в момент, когда он уже был готов поглотить тьму внутри себя, он почувствовал что-то иное — тепло. Тепло, исходящее не из света или огня, а от живого, существа рядом с ним. Тёплые руки обхватили его, мягко и решительно, точно так же, как ранее. Это было как проблеск, свет сквозь мрак его сновидений. — Я здесь, — прозвучал глубокий голос, знакомый и утешающий, разрывая кошмарный мир вокруг. Абигейл замер, не веря, что может чувствовать что-то иное, кроме боли. В этом кошмаре появился Пик — огромный, сильный мужчина-дракон, который стоял позади него, заключив его в крепкие объятия. Его присутствие разогнало ангелов, как если бы он был щитом между Абигейлом и всем тем ужасом, что происходил вокруг. Его руки были теплыми и сильными, его тело словно поглощало весь тот холод и страх, которые сковывали Абигейла. — Всё хорошо, — продолжал Пик, его голос звучал тихо, как рокот далёкого грома. — Ты больше не один. Абигейл почувствовал, как его тело начало расслабляться в этих объятиях. Боль, что терзала его спину, начала утихать, будто её поглощала сила, исходящая от Пика. Он медленно обернулся, его голова оказалась у груди мужчины-дракона, и на мгновение весь ужас исчез. Абигейл больше не был одиноким и сломленным. В этот момент его мир не рушился. Впервые за долгое время он почувствовал себя в безопасности, укрытым и защищённым. И даже если это был сон, в этих объятиях Абигейл нашёл покой, которого ему не хватало. Абигейл, или Вару, как его называли сейчас, резко открыл глаза, тяжело дыша. Его сердце бешено колотилось, как будто пыталось вырваться из груди. Сон — нет, кошмар — всё ещё цеплялся за его сознание, но теперь реальность становилась ясной. Он лежал на своей постели, а вокруг него царила привычная тишина дворца Ада. Но в груди бурлили эмоции, которые он не мог игнорировать. Щёки горели, словно пламя, и это было не от жара сна, а от смущения. «Да какой Серафим позволит себе желать чего-то настолько… недопустимого? Любви… да ещё и от дьявола!» Его мысли понеслись в хаотичную спираль, где каждое новое осознание било по его сознанию. «О, Господи, прости меня, грешника! Я обещаю исправиться… Я не должен был даже думать об этом!» Его дыхание ускорялось, но слова, которые он пытался направить к Богу, застревали в его голове, разбиваясь о горькую правду. Он уже давно не был под Его покровительством. В одно мгновение осознание, словно кинжал, пронзило его разум: «Но разве сам Бог не предал меня?» Голос в его голове звучал тихо, но ясно. Именно тот, кто был его Боссом, правителем и всемогущим Отцом, бросил его без малейшей капли сожаления. Вырвал его крылья, оставил в муках, как только Абигейл стал для него неудобен. Он попытался подвести итоги, но вся его жизнь теперь казалась фарсом. «Как я могу просить прощения у того, кто сам отвернулся от меня? Кто сделал меня таким, кем я стал?» Вару скривил губы в горькой усмешке, ощущая, как злость нарастает в нём, смешиваясь с отчаянием. «Ты больше не ангел,» — это осознание звучало внутри, как неизбежная истина, от которой он не мог убежать. Несмотря на то, что он был рожден как ангел, возвышался до Серафима, был правой рукой самого Бога, теперь он — падший, и ничто не изменит этого. Он не имел больше права называться ангелом, даже если его душа всё ещё стремилась к свету. «Я демон,» пронеслось в его голове с пугающей ясностью. Демон, гибрид ведьмы и демона — как теперь все говорили о нём. Он помнил, как вокруг него слагались ложные легенды, как называли его созданием тёмных сил, как говорили, что он смешался с ведьмой, чтобы обрести силу, потерянную после изгнания. Вару скрипнул зубами. «Это ложь, и все знают это. Но правды теперь никому не нужно. Я не демон, не ведьма… но и не ангел. Я больше ничто.» Его руки сжались в кулаки, ногти врезались в ладони, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что разрывало его изнутри. Он больше не мог молиться, не мог даже позволить себе надежды. Но почему тогда его сердце всё ещё тоскует? Почему это дьявольское существо, Пик, может давать ему то, что он когда-то искал у Бога — тепло, защиту, принятие? «Я не могу этого желать,» мысленно отчитывал себя Вару, но эти мысли были пустыми. Его душа давно перестала быть чистой, а теперь она принадлежала чему-то более тёмному. Ночь была тягучей и невыносимо тихой. Вару лежал на постели, но сон, казалось, оставил его окончательно, как и прежний мир, к которому он когда-то принадлежал. Мысли, всё ещё полные тревоги и сомнений, не давали покоя, и в голове всплывал единственный образ — Роза. Та, которую он сам когда-то взрастил, та, что была для него символом чистоты и света в этом тёмном, искривлённом мире. Медленно поднимаясь с кровати, Вару не стал брать с собой ни крыльев, ни других символов своей прежней силы. В этот момент они казались ему лишь ненужными реликвиями прошлого. Его босые ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу дворца, пока он продвигался к оранжерее, словно в трансе. Место, где Роза распускалась каждый день, было единственной точкой света в его мире — или, по крайней мере, он так думал. Когда он подошёл к высоким дверям оранжереи, его дыхание стало замедляться, как будто сам воздух здесь был другим, более насыщенным жизнью. Вару открыл двери и шагнул внутрь. Влажный, насыщенный запах растений мгновенно окутал его, заполнив лёгкие и пробудив что-то из глубин его души. Здесь, среди множества цветов, выделялась одна — Роза. Она стояла в самом центре, гордая и величественная, как воплощение всего, что он когда-то был. Вару подошёл ближе, его шаги были медленными, почти осторожными. Он смотрел на неё так, словно видел в последний раз ту часть себя, которую надеялся сохранить. Роза была символом его прошлой жизни — его чистоты, света, который он однажды нес в этот мир. В её алых лепестках отражалось то невинное существо, которым он был когда-то, до предательства, до падения. Медленно, почти благоговейно, он протянул руку, желая ощутить её бархатистые лепестки, прикоснуться к этой последней частичке своего прошлого. Но как только его пальцы коснулись стебля, боль пронзила ладонь. Шипы, обвивавшие стебель, глубоко впились в его кожу, оставив тонкие, но глубокие порезы. Кровь мгновенно выступила, потекла тонкими алыми струйками. — Как же так?.. — прошептал Вару, его голос дрожал от непонимания и боли. Он отдёрнул руку, и на его лице на мгновение застыла мягкая, болезненная улыбка, но она быстро исчезла, как свет угасающей звезды. Он смотрел на свою руку, затем на Розу, его сердце болезненно сжималось. «Моё творение столь сильно ранит… Неужели моя слеза такая же?» Эта мысль отозвалась гулким эхом в его разуме, и воспоминания, долго скрытые в глубинах его сознания, всплыли на поверхность. Вару плакал всего дважды за свои тысячи лет существования в этом мире. Первый раз — на Небесах, когда ещё был ангелом, чистым и невинным. Тогда, одна-единственная его слеза, упавшая на землю, взрастила эту самую Розу — чистую, как и он сам, красивую и безупречную. Это было его символом — его идеалом. Но сейчас он видел перед собой не то, что когда-то создал. Роза изменилась. Её лепестки всё ещё были прекрасны, но стебель обвивался колючими шипами, которые готовы были ранить любого, кто приблизится слишком близко. Она была готова напасть, убить, выжить любой ценой. — Это я сотворил? — едва слышно прошептал он, глядя на Розу, которая казалась теперь не просто цветком, но зловещим отражением его собственной души. Он отступил на шаг назад, всё ещё глядя на растение, и в этот момент его окутало горькое осознание. Роза стала тем, что и он сам — тем, что вынуждено было защищаться, нападать и ранить, чтобы выжить. Боль от предательства, от потери крыльев, от вечного изгнания — всё это исказило не только его душу, но и его творение. Его слеза, что когда-то взрастила эту чистую Розу, больше не имела той силы. Теперь она, как и он, стала чем-то другим — чем-то, что ранит. *** Пик сидел на массивном диване в главном зале Ада, погружённый в беседу с двумя демонами. Его внушительная фигура занимала почти половину пространства, спина выпрямлена, как всегда, в напряжении, как будто готов к любой битве, даже если это всего лишь разговор. Его чешуйчатые руки спокойно лежали на коленях, но каждый палец едва заметно сжимался в ожидании очередной фразы, которая могла вызвать раздражение. Рядом с ним сидел Куромаку — демон с серыми волосами, чуть ниже ростом, но всё же значительно выше Вару. Куромаку был собранным, спокойным и даже холодным собеседником. Его движения были сдержанны, каждое слово выверено и продумано, что делало его отличным стратегом и союзником, но также трудным в общении. Сейчас его холодный взгляд был сосредоточен на Пике, как будто он пытался проникнуть за фасад этого огромного драконоподобного существа. Чуть дальше, на другом конце дивана, развалился Ромео — демон-инкуб с короткими розовыми волосами. Его взгляд был лениво игривым, а улыбка не сходила с его лица. Он не принимал разговор всерьёз, или, по крайней мере, делал вид. Его озорное поведение и нескрываемая похотливость давно раздражали Пика, но инкуб часто оказывался прав, несмотря на свою внешнюю легкомысленность. Именно это и заставляло Пика продолжать общение с ним, скрипя зубами от внутреннего раздражения. — Пик, — начал Куромаку своим ровным, холодным тоном, наклоняясь чуть ближе к собеседнику. — Ты же понимаешь, как выглядит твоё отношение к Вару? Пик сжал кулак чуть сильнее, мышцы его шеи напряглись, но лицо оставалось неизменным. Он медленно выдохнул через нос и коротко кивнул. — Да, — его голос был низким, как рокот далёкого грома. Куромаку нахмурился, его глаза блестели ледяным вниманием. — Тогда почему ничего не меняешь? — его тон стал острее, но всё же сдержанным, словно он пытался заставить Пика взглянуть на ситуацию трезво и объективно. Ромео, услышав это, расхохотался, закинув одну ногу на подлокотник дивана. — Ха! Да он не изменит ничего! Потому что этот дракон у нас влю~юблё~ён, да так, что разуму не остаётся места, — Ромео, усмехаясь, подмигнул Пику, хотя внутри знал, что это не лучший способ вести разговор с ним. Пик злобно сверкнул глазами на инкуба, но промолчал. Он терпел его, потому что понимал: в какой-то из этих моментов Ромео, как всегда, может оказаться прав. Но это не означало, что он был готов услышать такие выводы сейчас. — Это не имеет ничего общего с работой, — резко сказал Пик, его голос резонировал в комнате, а глаза хищно прищурились. — Вару - ценный член нашей команды. Он заслуживает внимания и поддержки. — Поддержки или особого отношения? — ледяной голос Куромаку не терял своего спокойствия, он не боялся Пика, и это было видно. — Дело не в том, что ты видишь в Вару, а в том, что это влияет на то, как его видят другие. И на то, как это может отразиться на наших задачах. Твои личные чувства… они вмешиваются. — Личные чувства? — Пик нахмурился. Он ненавидел, когда его упрекали в слабости, особенно в таком тоне. — Я не позволяю своим желаниям вмешиваться в дело. — О, Пик, давай не будем притворяться, — Ромео, хихикая, почесал подбородок и лениво потянулся. — Твои взгляды на Вару уже всем очевидны. Но ты должен решить: либо ты действуешь профессионально, либо наконец разберёшься с тем, что внутри тебя закипает. Но знаешь, лучше бы разрядился сейчас, а то скоро взорвёшься. И все мы это почувствуем. Пик снова бросил на инкуба полный презрения взгляд, но теперь не мог игнорировать то, что было сказано. Пик подавил внутренний рык, чувствуя, как злость разливается по его телу, накатываясь волной. Но гнев не был направлен на Куромаку или даже на Ромео — он злился на себя. Они оба были правы, и это только усиливало его внутренний конфликт. — Я не позволю личным чувствам мешать делу, — тихо, но с твёрдостью произнёс Пик, пытаясь утихомирить бурю внутри себя. Куромаку пристально посмотрел на него, склонив голову на бок, как будто анализировал каждое слово. — Это не вопрос того, что ты говоришь, Пик. Ты слишком умён для того, чтобы не понимать, что действия говорят больше, чем слова. Мы все это видим. Вару - ценный боец, но он не бессмертен , — Куромаку на мгновение замолчал, прежде чем добавить: — Ты сам рискуешь, если не отпустишь его. Пик чуть опустил голову, его чёрные глаза блеснули под массивными рогами. Эти слова ударили глубже, чем он хотел признать. Ему казалось, что он мог справиться с этим чувством, что оно не помешает его работе, не станет угрозой для миссий, но реальность начала просачиваться сквозь уверенность. Он уже давно чувствовал что-то большее к Вару — и это было опасно. — Я не могу отпустить его, — признался он, тяжело дыша, хотя это было трудно для него самого. — Но и не позволю этому разрушить всё. Ромео, который до этого момента просто наблюдал за обменом репликами, фыркнул и улыбнулся своей хитрой, дерзкой улыбкой. — Тогда, дракончик, может быть, пора сделать шаг вперёд, а не притворяться, что у тебя всё под контролем? — Ромео наклонился ближе, его розовые волосы чуть прикрыли лицо. — Сколько ещё ты будешь лгать самому себе? Мы все видим, что ты застрял. Не говори мне, что ты не чувствуешь, как Вару выскальзывает у тебя из рук, как песок. Пик напрягся, его челюсть сжалась так сильно, что можно было услышать, как его зубы скрипят. Он поднял руку, но не для того, чтобы ударить или пригрозить, а чтобы просто унять боль, которая неожиданно пронзила грудь. Ромео не был глуп — его слова, несмотря на насмешливый тон, проникли в самое сердце проблемы. — Я… — Пик открыл рот, но не смог найти слов. Он знал, что с каждым днём Вару отдаляется. Пик видел, как его когда-то светлое лицо теперь озарено тенями, которые только он, возможно, мог развеять. Но он был драконом, порождением тьмы, существом, которое не знало, как выражать чувства иначе, кроме как через грубость и силу. Всё, что он хотел сделать для Вару, казалось недоступным, словно он был заперт в собственной кожаной оболочке, неспособен к нежности, к пониманию. — Если ты не собираешься действовать, — холодно продолжил Куромаку, — то Вару может просто исчезнуть. И тогда уже ничего не исправишь. В зале повисла тишина. Пик сидел, склонив голову и тяжело дыша, а его мысли разрывались на части. Он понимал, что был слишком груб с Вару, слишком отчужден и неуклюж в попытках показать заботу. Внутри него происходила настоящая война — между тем, что он знал о своих чувствах, и тем, что диктовала его природа. — Хочешь совет? — вдруг произнёс Ромео, снова лениво растягиваясь на диване. — Прекрати думать, что ты должен делать всё по правилам. Просто будь рядом с ним. Прямо сейчас, пока ты тут сидишь, он, скорее всего, снова тонет в своих кошмарах. Тебе не нужно ничего сложного — просто будь рядом. Пик поднял глаза на инкуба, и хотя в них было раздражение, он не мог спорить. Ромео был прав. Вару нуждался в чём-то большем, чем просто защита или наставления. Ему нужна была близость — простая, человеческая близость, которую Пик не умел выразить. Но если он не попробует, он потеряет Вару. — Я… попробую, — наконец проговорил Пик, вставая с дивана, его тяжёлое тело медленно поднималось, и он направился к выходу. Его шаги были решительными, но внутри бушевала буря. Куромаку молча наблюдал, но его ледяные глаза говорили о том, что он одобряет этот шаг. Ромео, же ухмыльнувшись, произнёс напоследок: — Удачи тебе, дракончик. Надеюсь, на этот раз не сделаешь глупостей. Пик не обернулся. Его мысли уже были далеко — там, где Вару, в холоде ночи, боролся с очередным кошмаром. Пик направился к покоям Вару, его тяжёлые шаги гулко отдавались в коридорах дворца Ада. Прокручивая в голове недавний разговор, он уже начинал жалеть, что позволил Ромео повлиять на своё решение. Но что-то внутри не давало ему отступить — это было не просто чувство долга, не просто привязанность к члену команды. Вару был важен для него по причинам, которые Пик ещё не до конца осознал. Подойдя к дверям личных покоев Вару, Пик осторожно потянул за ручку. Дверь с лёгким скрипом открылась. Комната была пуста. Внутри не было ни звука, ни признаков жизни. Пик нахмурился, его сердце заколотилось чуть быстрее. “Где он?” Мгновение он стоял, оглядываясь, но тут же его мысли заполнили худшие сценарии. “Что если Вару сбежал? Что если он сейчас снова борется с собой, со своими страхами?” Пик напрягся, готовый броситься на поиски, но внезапно почувствовал движение позади. Он резко обернулся, готовый атаковать, но вместо угрозы увидел Вару. Тот стоял в нескольких шагах от него, держа в руках небольшую свечу, её мягкий свет освещал его лицо, делая тени на его чертах ещё глубже. — Ты чего это тут? — тихо спросил Вару, склонив голову набок, его голос прозвучал спокойно, но в нём явно читалась скрытая усталость и горькая ирония. — Думал, что я суицид решу совершить? Пик, мгновенно нахмурившись, ощетинился как зверь, защищающий свою территорию. — Не дай сатана, узнаю — убью, — прорычал он, в его голосе звучала угроза, но за ней стояла искренняя забота. Вару фыркнул, а затем медленно провёл пальцами по своим волосам, как будто пытался рассеять напряжение. Его усталое лицо не выдавало эмоций, но едва заметная улыбка коснулась уголков губ. — Как-то нелогично, не находишь? — спокойно произнёс Вару, остановив на Пике спокойный, слегка насмешливый взгляд. — Если бы я был суицидником, угрожать мне смертью — такая себе затея. Пик нахмурился, чувствуя, как его сердце сжимается от этих слов. Он тяжело выдохнул, ощущая, как острое чувство бессилия накатывает. Вару всегда умел метко ударить словом, даже когда говорил с иронией. — Не пытайся шутить о таких вещах, — глухо сказал Пик, его голос утратил агрессивные нотки, но в нём чувствовалась глубина переживаний. — Ты мне нужен, Вару. И мне не всё равно. Вару посмотрел на него чуть дольше, чем обычно, словно пытался понять, что кроется за этими словами. Потом его лицо потемнело, и он шагнул ближе, опустив взгляд. — Я знаю, Пик… — тихо сказал Вару, — Но иногда мне самому не понятно, что я делаю здесь, в этом месте. Кто я теперь? Они замолчали, и в этой тишине слышно было лишь тихое мерцание огонька свечи. Вару стоял у двери, стараясь не смотреть на Пика, но его голос всё равно дрожал от легкой печали. — Тебе стоит идти… Не хватало ещё, чтобы слухи пошли, что ты ночью ко мне приходил, — сказал он, чувствуя, как в груди сжимается. Это было мучительно — просить его уйти, хотя каждое его существо тянуло Пика остаться. Но в то же время Вару был слишком запутан, слишком устав от собственных мыслей. Ему нужно было время, чтобы осознать, как далеко он зашёл в своих чувствах. Пик, стоявший напротив, едва уловимо нахмурился, чувствуя, что Вару пытается дистанцироваться. Его инстинкты кричали о том, что нужно остаться, не отпускать его сейчас. Однако слова Вару об этих "слухах" заставили его хохотнуть. — Слухи? — Пик фыркнул, его голос прозвучал насмешливо. — А может, я и не против таких слухов. Мгновение тишины повисло в воздухе. Оба осознали, что Пик только что сказал, и густой румянец залил их лица. Пик был слишком ошарашен своей же фразой и тут же, как будто сам себя пытаясь оправдать, начал мямлить что-то нелепое: — Я… я имел в виду… просто, знаешь… ну… — Его голос затих, и он понял, что ничего путного не может сказать. Каждый новый звук только усугублял ситуацию. Вару, заливаясь жаром от смущения, быстро отвернулся, пытаясь скрыть своё лицо, пока не почувствовал, что не выдержит больше этого момента. — Просто… иди… до завтра, Пик, — проговорил он, и, не дожидаясь ответа, быстрым движением захлопнул дверь перед собой, оставив Пика в коридоре. Он прислонился к двери, сердце колотилось как сумасшедшее. Словно маленькая девочка, Вару рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушку, чувствуя, как смущение захлёстывает его с головой. Он не мог поверить, что только что произошло. Сложно было даже осознать, что он подумал о Пике в таких терминах, а уж фраза про «слухи» только сделала всё хуже. — О, Господи… — прошептал Вару, осознавая всю иронию своих слов. — Я больше не ангел, а веду себя, как глупый мальчишка. Стыд сковывал его, но где-то глубоко в душе была слабая искорка радости от того, что Пик, возможно, действительно чувствует к нему что-то большее. Но даже это было слишком смущающим для него, чтобы думать всерьёз. Пик стоял за дверью, всё ещё ошарашенный тем, что только что произошло. Его собственные слова продолжали звучать в голове, как бумеранг, возвращаясь к нему с новой силой. Он осознал, что не просто выдал на гора глупую шутку; в его словах было нечто большее. «А может, я и не против таких слухов» — эта фраза, произнесённая без обдумывания, открыла целый мир неразрешимых чувств, которые он долго пытался подавить. Пик не знал, что именно привело его к этому. Может, это было осознание, что Вару стал ему важен, важен больше, чем он мог предположить. Он вдохнул, собираясь с мыслями, но в груди возникло глухое чувство тоски, когда он вспомнил, как Вару быстро закрыл дверь. Это была не просто реакция на смущение — это была защита. Пик знал, что Вару борется с тем, кем он стал, и это только усиливало его желание помочь. Сделав шаг назад, Пик облокотился на стену коридора, закрыв глаза. Мягкий свет от свечи, которую держал Вару, осветил его лицо, но теперь он видел лишь тени. Словно в отражении, он ощущал те же тени в своём сердце. — Дурак, — пробормотал он сам себе. — Ты только что всё испортил. Чувство гнева и разочарования охватило его, но он знал, что злил не Вару, а самого себя. Пик чувствовал, что недостаток понимания и нежности со стороны его собственных эмоций мешают ему продвигаться вперёд. Он не знал, как обращаться с тем, что чувствует, и это выливалось в неуклюжие попытки сделать всё правильно. Внутри него разразилась настоящая буря. Он сделал шаг вперёд, но тут же остановился. Неужели он действительно готов принять эту неизведанную территорию? Он не был знаком с такими чувствами. Пик привык быть сильным, уверенным, всё контролирующим. Но с Вару всё было иначе. Вспомнив, как Вару упрямо прятал свои чувства, Пик почувствовал, что пора действовать, а не оставаться в нерешительности. Возможно, его неуклюжая попытка общения и была первым шагом, который он должен был сделать. Собравшись с силами, Пик решительно направился обратно к двери. Он знал, что не сможет просто уйти, не пытаясь восстановить связь, даже если это требовало риска. И даже если это звучало нелепо, он не мог оставить Вару в одиночестве. — Вару, — тихо позвал он, поднося руку к двери. — Открой. Пожалуйста. В тишине коридора его голос звучал почти громко. Он почувствовал, как сердце замирает в ожидании, но не был готов уйти без ответа. Словно понимая его состояние, он ожидал хоть какого-то знака. Тишина, повисшая в воздухе, казалась непреодолимой. Пик ожидал, что Вару откроет дверь или хотя бы скажет что-то, но вместо этого он остался один наедине со своими мыслями и эмоциями, которые бурлили внутри него, как вулкан. — Вару, — снова произнёс он, но голос его звучал тише, почти незаметно, — я знаю, что ты там. Внутри него зрело чувство беспокойства. Что, если Вару на самом деле не хочет его видеть? Пик покачал головой, отгоняя эти мысли. Он не мог оставить всё так. И не имел права позволить своему другу углубляться в одиночество. После нескольких долгих мгновений, когда он уже начал сомневаться в себе, дверь наконец приоткрылась. Вару выглядел так, словно только что проснулся, его волосы были растрепаны, а на лице читалось волнение. Он не встречал взгляда Пика, словно не зная, что сказать. — Что тебе нужно? — спросил Вару, но в его голосе уже не звучала прежняя ирония. Он выглядел растерянным и уязвимым. Пик вздохнул, глядя в его глаза, полные неподдельной тревоги. Он почувствовал, как его сердце сжимается от этого взгляда. Наконец, собравшись с мыслями, он сказал: — Мне нужно знать, что с тобой всё в порядке. Пауза. Вару, словно изучая каждое слово, произнес: — Я не знаю, Пик. Я… я запутался. Я не знаю, кем я теперь являюсь. Эти слова были словно ножом в сердце Пика. Он мог видеть, как Вару борется с собственными демонами, и это причиняло ему боль. Но он не собирался оставлять его в таком состоянии. — Ты всё ещё ты, Вару. — Пик шагнул ближе, и его голос стал более уверенным. — Ничего не изменилось в том, кем ты был. Я знаю, что ты переживаешь, но ты не одинок. Я здесь. Вару, наконец, встретил его взгляд. В его глазах Пик увидел искорки надежды и, возможно, ту же самую боль, которую испытывал и сам. — Но я потерял всё, Пик. Я больше не ангел. Я… я не знаю, что делать. — Может, это и не важно. — Пик подошёл ещё ближе, их взгляды встретились на мгновение, и Пик почувствовал, как между ними возникает нечто большее, чем просто дружба. — Я не собираюсь судить тебя за то, кем ты стал. Мне важно только то, что ты всё ещё здесь, и я хочу помочь. Вару немного приоткрыл рот, но не произнёс ни слова. Пик не знал, что думать о таком молчании, но вдруг решился. — Если ты хочешь побыть один, я пойму… — начал он, но тут же добавил: — Но если ты не хочешь, я могу остаться. Просто скажи мне. Внутри Вару разразилась буря эмоций. Он хотел сказать что-то, но вместо этого его губы шевельнулись в попытке выдать лишь тихий вздох. Наконец, он проговорил, чуть подавлено: — Я не хочу быть один. Слова, произнесённые почти шёпотом, наполнили Пика облегчением. Он почувствовал, как радость заполнила его сердце. Вару выглядел уязвимо, и Пик, чувствуя, как его защищённость вскрывается, протянул руку и коснулся плеча Вару. Это было нежно и ободряюще. — Тогда оставайся со мной, — тихо сказал он, ощущая, как за этим простым предложением стоит целая гора непереданных чувств. — Я не уйду. Вару закрыл глаза, и это движение напомнило Пику, что иногда слова не нужны. Они стояли так, два демона, связанных невидимыми нитями, готовые пройти через свои страхи и боли вместе. — И всё же Ромео выиграл спор… — с некой усмешкой произнёс Вару, при этом его голос звучал немного хрипло. — Ты слышал его, так ведь? — Пик нахмурил брови, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее. — Ага… я тоже думал, как и Куромаку, что ты никогда не полюбишь… уж тем более меня… — Вару с лёгкой ноткой иронии добавил, но в его голосе сквозила искренность. — Люблю. — Это слово вырвалось из уст Пика, и он произнёс его с такой уверенностью, что Вару едва успел обработать информацию. Это была не просто фраза; в ней чувствовалось тепло и глубокое понимание. Вару замер на мгновение, глядя на Пика с недоумением. — Так прямо?… — переспросил он, не веря своим ушам. Это было так неожиданно и невероятно, что в голове у него пронеслись мысли о том, как он сам пытался скрыть свои чувства, сдерживая их под замком. — Да. — Пик кивнул, встретив его взгляд с такой искренностью, что Вару не смог отвести глаз. — Я не вижу смысла в том, чтобы прятать то, что чувствую. Я не хочу больше прятаться от самого себя и от тебя. Вару почувствовал, как на его щеках появляется румянец. Это было удивительное ощущение, когда чувство, которое он сам так тщательно скрывал, вдруг оказалось взаимным. Никаких игр, никаких запутанных намёков. Просто чистая, искренная привязанность. — Но… как ты можешь любить меня после всего? — произнёс Вару, искренне удивлённый. Он всё ещё боролся с ощущением собственной неполноценности, с тем, что его статус как ангела был разрушен, и теперь он не знал, кем является. — Потому что ты — это ты. — Пик шагнул ближе, его голос стал более нежным. — Я вижу тебя, Вару, не как ангела или демона. Я вижу в тебе человека, который пережил столько боли и всё ещё находит в себе силы быть добрым и честным. Слова Пика касались глубин души Вару, словно целебный бальзам на раны, которые он так долго пытался игнорировать. Он знал, что это может быть сложно, но в то же время чувствовал, что это именно то, что ему нужно. Внутри него зарождалась надежда, искра, которая могла разгореться в огонь. — Но что подумают другие? — пробормотал Вару, хотя глубоко в душе он понимал, что эти мнения уже не имеют значения. Ему было важно лишь то, что он чувствует сейчас. — Пусть думают что хотят. — Пик пожал плечами, словно отмахиваясь от всего мира. — Я не буду прятаться из-за чужого мнения. Если они не понимают, что между нами, это их проблема, не твоя. На какое-то мгновение Вару почувствовал себя свободным. Мечты о том, как он может быть счастлив, начали обретать форму, и это было невероятно. Он смотрел в глаза Пика и понимал, что в этих глазах есть что-то, что может исцелить его раны. — Я не знаю, как это будет работать, — наконец произнёс он, но его голос звучал более уверенно, чем раньше. — Но я хочу попробовать. Пик улыбнулся, и это была самая искренняя улыбка, которую Вару когда-либо видел. В этом мгновении вся его тревога начала растворяться, и на смену ей приходила новая надежда, полная возможного счастья.