Лебединая песнь

II. Явление вестника в Лигурию Братья возвращались с тренировки, свет полудня обратил их в подобие оживших бронзовых изваяний — блестела лоснящаяся кожа и покрывающий ее линоторакс переливался каждой чешуйкой подобно водной глади, шлемы (которые молодые мужчины несли в руках будто пустые карасы из-под вина) от истомы небрежно ударяли по бедрам — ритмичный металлический перезвон — почти звуки кимвал. Дори — длинные копья, с коими они упражнялись, — глухо погружались древком в песок при каждом шаге. Приветствовал братьев Кикн игрой на лире — он не бездельничал, нет, а тоже увлечен занятиями, но иного толку. Звали его юноши с собой, порой он соглашался с ними провести время подобно их пристрастиям — в соревновании на меткость и выносливость — стрельбу из лука, метание диска, копий, да хоть и камушков, беге, борьбе и прочем, в дебатах и спорах — касательно истории и политики — не менее жарких, чем разудалые игрища. Если же не шел он с ними (как сегодня), — не ворчали другие отроки царя Сфенела, владыки Лигурии (что лежала выше и севернее славной Эллады), — ибо по старшинству очередь править до любимца муз дойдет не так скоро, есть еще время нагнать старших в этом умении; кроме того, музыка нравилась братьям — а пели и играли они не так уж приятно, нежели юный царевич. Да и отец не серчал ни на кого из сыновей и дочерей — всех любил однородно — женщины станут оплотом надежных союзов с соседями, мужчины — защитниками и воинами, продолжат дела отеческие здесь и в краях — близких или далеких. А если кто не захочет выгодного брака, но с нелюбимым супругом, или занятие найдет иное, как Кикн, который склонен к искусству, — так и сие допустимо. Юноша играл и пел, славил загодя братьев, те ему радостно махали — лесть уж любому приятна, только не в том цель — хотелось ему их порадовать, показать, как отточил мастерство, выучил новые песни и гимны, причудливые мотивы — песен полузабытых и совсем новых — да и только. — Кто там? Глядите! — воскликнули копьеносцы, когда Кикн закончил их развлекать, а теперь уж все отдыхали от зноя под сенью деревьев и навеса, омылись, вдоволь напились и поели. — Какой-то муж. Чужеземец, похоже! — сказал средний брат. — И правда! — Тут старший, лежавший на подушках, приоткрыл глаз и поглядел на пришлого, который так и стоял в отдалении. «И когда появился?» — задумался Кикн. — Добротный петас, к слову. А это что, крылья на нем? Вот диво, да? Знатный какой-то пришелец. Где же и у кого я видал такие наряды? — И экзомис, и гиматий. Багряное, синее, золотое — все — в точности чужеземное, — вторили братья, но не потешались и не дивились — а так, ленно обрисовывали наряд чужеземца. Встречали они выходцев из разных стран куда чаще, нежели юный музыкант, который никогда и не покидал отчего дома. — А кто пустил его в дворцовые сады? — вопрошал Кикн. Вот это-то и следовало узнать поперед — как стража пропустила чужака, хоть, видно, знатен он и прибыл с каким-то посланием? — И верно! Устали мы, вот и не заметили. А раз в город пустили, а еще за целых трое ворот нашего дома — так не прозевали стражи и даже ругать их не за что. А незнакомец стоял и разглядывал сады. Видел он переговаривающихся братьев так же хорошо, как и они его, — только отчего-то не спешил к ним. — Ждет, думаю, что мы все к нему ринемся. Но недосуг нам с каждым встречным болтать — знатен или из охлосов, красив ли, высок и строен, а может, конопат, приземист и неказист — нам все одно. — На девицу ты бы побежал поглядеть, братец! — дразнился младший из троицы (но все равно повзрослее Кикна — третий сын Сфенела). — Я бы подумал! — отвечали и средний, и старший. — А вот и советник бредет! — предупредил всех музыкант и извлек трагический мотив. — Ничего хорошего это не сулит. Опять скучное отцовское буле, где всем нам надо присутствовать… — сетовал средний. — А мы так устали! — напомнил старший, откидываясь на ложе. — Зовет вас царь, юноши, — молвил старец строго, оглядев царевичей. Говорил он без раболепия пред ними, как с детьми — но никого из них это не обижало — ведь никто пока и не стал царем. Да и возрастной муж — для каждого — вместо родного деда, — так что строгость ему простительна, как и со стороны парней — мелкие капризы. — Всех? — уточнил Кикн. Уж не хотелось ему тратить полдня, молчать и сидеть в стороне, внимать речам старцев, пусть и мудрых, но до чего дотошных и скучных! Вот если бы все они там пели — другой разговор! — Всех без исключения. — Советник поманил их рукой, мол, поживее, без промедления и отговорок. — Вы дела личные закончили, теперь — черед государственных. Не я такие правила выдумал, мальчики. — А я уже собирался встретить важного посла! — успел выкрикнуть юный царевич, показывая старику легким жестом на гостя. — Пусть идет! Пусть! — вступились братья, а он их возблагодарил за подобное избавление. Какой-то должок теперь за ним — ладно, уважит их просьбы. — Что ж, — Советник потрепал бороду, — нельзя оставлять гостей без присмотра, натворят еще чего, и выказывать неуважения — тоже не стоит. Отчего ты, юный царевич, все еще не пригласил гостя, не утолил его потребности с долгой дороги, не показал себя хозяином здешним, а? Этому ли я вас обучал? — Уже бегу, мудрейший советник! — Дважды повторять не пришлось, с радостью двинулся Кикн к чужестранцу, слушая краем уха, как братья и мудрец уже принялись обсуждать дела политические, еще и до порога зала заседаний не дойдя, — и от этого чуть не зевнул, едва сдержался. *** Вблизи гость пленил юношу еще более прежнего; видели бы братья его на расстоянии тройки пигонов (или же локтей), тоже бы обомлели: плащ — пожар, под ним наряд — ляпис-лазурь, головной убор с золотом и белыми перьями, а сандалии… Да, пусть и не девица — но до чего бесподобный молодой мужчина! — рыжеволос, но отнюдь не конопат, кудри так и вьются, глаза ясные и пытливые, а выражение лица мудрое, прямо как у ученого, но без единой морщинки, — молод, умен, ладен — все про него. Юноша растерялся сперва, хотелось ему смотреть и смотреть на посланника, но взял себя в руки, а пальцами — все еще сжимал лиру — так и прихватил инструмент, торопясь сбежать от советника, пока и его не увели силком на собрание. Провел Кикн пальцами и промурлыкал приветствие гостю, подмешав к нему и извинения за себя и нерасторопных братьев — вышло недурно и не слишком вычурно; заодно, под конец, пропел он имя свое, назвавшись царевичем младшим, сыном Сфенела, владыки Лигурии (и пояснил — отец занят сейчас важным делом, но после с превеликим удовольствием примет вестника и гостя). Посланник рассмеялся и сказал прозорливо (на местном наречии, коим владел будто тут и родился) следующее, никак не относящееся ни к юноше, ни к царю и другим царевичам: — Нравятся тебе мои сандалии, юный друг? Тот закивал — правда, смотрел неотрывно, но только причина в ином — больше всего глазел Кикн на обувь гостя, чтобы не смущать оного — хотя хотелось разглядеть вестника всего целиком — с кончиков перьев на петасе до тени на песке. Но признаться в этом и сослаться на учтивость царевич не успел. Тут же засверкали ступни, пришли в движения крылышки на обуви, закрутился гость на месте в бесподобном танце: — Называются таларии. — Мужчина замер, и странное видение исчезло вмиг — более не шевелились крылья ни на шляпе, ни на стопах — стоял он на земле твердо (а вот от увиденного у Кикна ноги подкосились). «И откуда приехал сей муж? Как очутился днесь?» — Только сейчас парень и заметил, что стражи у ворот дремлют, — а те закрыты на засовы…. И неоткуда взяться гостю в таком случае — если только он не перелетел над морем и скалами, на коих и громоздился дворец со всеми садами, фонтанами, статуями, стенами, воротами и строениями. — Ох, — Кикн потер глаза, не веря им ничуть, — нравятся… Выглядят потешно. — Других мыслей решил не озвучивать, но не покидало ощущение, что чужак читал его подобно нехитрой записи на глиняной табличке. — Потешность — моя вторая суть! — отвечал незнакомец, а вот представляться не спешил. Опомнился царевич, голос советника возник в голове о проявлении ксении — правил гостеприимства: — Так чего же стоим мы среди зноя?! Приглашаю отдохнуть с дороги. Даже потешным порой требуется передышка! И я тоже потешный, так меня кличут братья. Пойдем же, дорогой гость! И поведаешь после — по какому делу явился. — А споешь ты мне еще и сыграешь? — поинтересовался тот. — Не исключено! — Но Кикн уже баловался с лирой, радуя гостя трелями и руладами. *** После еды и питья, вкушения вина (научил лигурийцев приготовлению напитка Дионис; хорошо прижилось в их крае делание сока хмельного из забродившего винограда) и отдыха в лоне прохладной природы — пел и пел Кикн таинственному незнакомцу, играл и играл — на лире, флейте и даже литаврах. И стыдился парень, что так праздно коротают они день — его сердцевину, в то время как братья, отец и советники томятся в плену друг у друга — в высказываниях, умозаключениях и трудных решениях — пока не наговорятся, не придут к соглашению; к тому же, — все пребывают в объятиях удушливой залы. А кто-то и вовсе, — охлосы — как с пренебрежением звали их братья — трудятся, не разгибая спины, в поле, в земле, на реке и у моря. То и богам — непозволительная роскошь — так веселиться! Сколько у каждого дел и работы! А они тут вдвоем развлекаются! «Музыка с песней — тоже достойное ремесло», — пытался оправдаться царевич. Но знал, что жаждал и похвалы, и внимания, — коими не обделил его заморский странник. Пусть не представился и не слова — о цели визита — так и не прозвучало. Благодарным слушателем оказался гость, Кикну даже показалось, будто знакомы они давно — с самого детства обоих; а когда и мужчина взялся за инструменты — счастье юноши не знало предела — ведь, если братьям всегда находился по силе и прыти достойный соперник (не четвертый сын Сфенела, конечно), то Кикн впервые повстречал того, кто во многом его превосходит в таланте. Он дергал себя за косичку на затылке, чтоб прийти в чувство, хлопал в ладоши сильнее — почти до боли — чтобы сон этот развеять, но не кончалась сказка. И так бы все оставалось, если бы гость наконец не смолк, окончив пение, и не заговорил обыкновенно: — Не тревожься, юный царевич, — И улыбнулся, — не стоит метаться, никто ни тебя, ни меня не осудит за такое времяпрепровождение. Ты поди догадался, кто я? — Ты — бог, не иначе. — Верно подмечено. Имя — Гермес — мне. Может, меня вы зовете иначе, но это не суть. Но умею не только играть или петь, а еще доставляю послания. Да и творить музыку — тоже работа, не сомневайся! Парень зарделся румянцем — у богов люди как на ладони. — Посланник богов! Неужели! — Кикн даже вскочил, боялся — что за дерзость — этот чудесный бог его накажет. Но тот лишь продолжал усмехаться сердечно, беззлобно. — Мы почитаем посланца, собирая из камней — белых и гладких — тебе пирамиды. Каждый, кто мимо такой проходит однажды, — делает вклад — кладет камень. — Радостно слышать, что в крае далеком от родного Олимпа, чтятся традиции. Мне очень приятно! — Гермес! И сказал бы так сразу… Прости меня глупого, заболтал тебя и отвлек всякими пустяками… Тогда проведу тебя на совет, — решился юноша, — не станем медлить! Выслушать с превеликим удовольствием захотят тебя самые мудрые в Лигурии! А я отнимаю тут твое драгоценное время… — Стой, Кикн, дружок, времени у богов прорва, но дело не в этом. Есть, как ты понял, и у меня распорядок, конечно. Только я не к твоему отцу или мудрым старцам явился, а к тебе. И шанс им давал, ты — тому свидетель. Мудрый меня не удостоил вниманием — не так уж и мудр, согласен? Братья твои меня никак не привечали. Только один ты мне оказал прием, так что… К тебе я явился и ни к кому-то еще. — Ко мне? И чем я прогневал богов? — Ха-ха! Отчего же сразу прогневал? Ты им понравился, вот и замолвил Аполлон, брат мой, за тебя словечко. А все мы благоволим способным — детям хоть смертных, хоть вечно живущих, т-с-с-с, но последнее — не совсем верно — и бог может встретить конец. Чуть не забыл, мы и любимцев заводим среди чудовищ… Но тут не пугайся. А, вот, гляди, прямо над нами! — теперь Аполлона хорошо видно! Только долго не смотри, а то ослепнешь! Воззрился Гермес на небо, Кикн — сквозь пальцы — туда же: реяло солнце — свет безжалостно сжигал моря прохладу — никак не сулит это благословения. Но однако разглядел там парень колесницу, четырех коней и фигурку бога — тот ему улыбался, не выпуская поводьев. Зажмурился царевич, пошли черные пятна перед глазами. Он подумал, что отомкнет очи — и исчезнет все — и посланник богов в крылатых сандалиях, и небесная повозка. Все марь — уснул он в садах — только и всего. Но ничего не пропало — квадрига и кони — на месте — только уж смотреть больно на бога света и искусства! И вестник богов — по-прежнему подле. — Итак, понял, что не обманываю? Тут никак не обманешь. Юноша кивнул. — И о тебе рассказал Аполлон отцу нашему — Зевсу. — Зевсу?! — Юноша бессильно рухнул на ложе, с которого все порывался сорваться. И как во все это поверить? — вот Гермес, с которым они битый час, нет, часы баловались, чем-то и Аполлон заинтересован, не иначе — не очень хорошей игрой и отсутствием развития таланта, и вовсе ему бог не выказывал одобрения — все показалось… но Зевс… — Я не сказал, что замолвил дурное словечко, мой мальчик, — Гермес продолжал улыбаться одними глазами, — то за умения твои и дарования — заслуга. И, как ты видишь, не смотри снова на солнце! — на небе ни облачка, значит, Царь над Всеми Богами тобою, Аполлоном и мною доволен. Знаешь, я тоже боюсь иногда его гнева. Да, врать не стану. — Но далеко мне, не в обиду, до тебя в игре и пении, а куда уж там до Аполлона! И зевсовой крови в нашем роду — ни капли. — Сомнение — признак пытливого ума. Но Аполлон — бог добросердечный. Даже когда я родился, — младенцем украл у брата стада и пригнал их домой, — все лишь рассмеялись — ну как же грудное дитя способно умыкнуть стадо у Аполлона и его погонять?! Секрет расскажу, ребенком — не сиделось мне на месте. Тут уж Кикн расплылся в потехе от шуток таких несуразных, как и все, что с ним сейчас происходило, и сразу сняло как руки мановением тревогу. — Так вот, слушай дальше, — раз речь про детишек: есть у Аполлона от смертной сынишка — уже не малой, возраста твоего, кажется. Сколько тебе там? — Пятнадцать. — Отлично! Вы — одногодки. Но не унаследовал парень вообще никакого пристрастия к искусствам. — Мне обучить его надобно? — Если захочешь, но просьба такая — стать ему братом и другом, у него одни смертные сестры, не с кем играть, заниматься, нет равного или превосходящего, чтобы к чему-то стремиться. Он на отца, Аполлона, с лихвою обижен, видим все мы, Олимпийцы, кто видеть, конечно, желает — в этом причину. Иль не всегда каждый младенец умел в воровстве стада. — Считаешь, мы подружимся? — Попробовать — не помешает. Ну и с ним проведу такую же беседу, а поведать о царевиче из Лигурии, — Он подмигнул парню, — есть что. — Хорошо, друг мне нужен, — согласился Кикн. — Кто б отказался от друга? — Ведь братья и сестры — его родные, к тому же, старшие все, относятся к нему, как и поведал Гермес, — будто к младенцу, который если и выкрадет стадо или еще чего совершит — хоть и подвиг великий — так никто не поверит. А ровесник в летах — то — иное. — Я согласен. Пусть приходит сей юноша к нам. Или мы к нему можем пойти — он живет где-то тут же, в наших владениях? — А вот тут есть помеха. Он — из Эллады. — Далеко, — Музыкант вздохнул, — добираться и по морю, и по суше — долго придется. — То для смертных, но я ведь не просто так предлагаю. Помогу. — И, чувствую, мне в путешествие придется пуститься? — догадался Кикн. — Если позволит царь Сфенел, а у тебя есть желание. Но позыв почти сразу оформился в намерение, и Гермес, и царевич — это знали. — Тут спрошу, но не думаю, что отец воспротивится воле богов. — То не воля, а, скорее, напутствие, — поправил бог-вестник, — не всегда все идет так, как хочется, да, даже у нас. — Как зовут юношу этого? Совсем голова кругом — и не спросил… — Фаэтон, сын смертных — Климены и Меропа. Они, стоит добавить, неравнодушны к музыке. — Фаэтон — красивое имя. Я учил язык Эллады — то значит — сверкающий. — Верно, но не обманись, он — пока не сверкает. Возможно, тому предстоит лишь случиться рядом с тобою. — На это и расчет? — План богов касательно судеб полубога Фаэтона и его, царевича Кикна, — проявлялся все чечте в разумении юноши. — Поживем и узнаем. Так что сделаем вот как — я тебе помогу повидаться с племянником при помощи вверенных мне сил и возможностей, а дальше решите — будете ли дружить и все такое. И пока за сим все. Это первая весть. Есть еще вторая, но не стоит мешать все и сразу. — И когда мы отправимся в путь? Не сейчас же? — Но хотелось царевичу пуститься в дорогу немедля. — Приду за тобой завтра, в полдень. Дел еще невпроворот! Для отца оставлю послание, — В ладони Гермеса появился посох с крыльями, разумеется, и двумя змеями, — Эту вещицу, Кадуцей, мне подарил в знак примирения Аполлон, — сообщил он. — А что он делает? — Всякое, но пока что, — Он взмахнул жезлом и в воздухе, чуть ли не перед носом Кикна, откуда ни возьмись появились птички — синие, красные, золотые — они защебетали, закружились и превратились в еще какой-то предмет — такого царевич никогда не видал. — Это свиток, вы их еще не изобрели, но очень удобная и незаменимая вещь. Разгадаете секрет — и он ваш. Нет, я вовсе не Прометей, это же не Огонь! В Египте и Азии их уже давно придумали. Не благодари, мой друг! Хваленое изобретение оказалось до смехоты простым — плотной тканью (или чем-то похожим) натянутой на деревянные искусно выточенные деревянные палочки. Гермес развернул полотно и на нем юноша различил знаки — слова и фразы на лигурийском, которые поясняли владыке Сфенелу в краткой форме все то, о чем только что вестник беседовал с царевичем. — Вот, передашь отцу. И если он согласен, и ты — тоже, — скажите это свитку. Да, прямо ему и скажите. И я об этом узнаю. Чтоб не лететь мне снова в ваши края, коль не хотите. — Хорошо. Четко Кикн понимал, что все это лишь игра — как тут воспротивиться воле богов, если в их с Фаэтоном единении уверены и Гермес, и Аполлон, и сам Зевс? — Надеюсь, скоро увидимся! Славно провели время, царевич Кикн! Спасибо! — То мне надобно благодарить… Но не успел он ни договорить, ни даже моргнуть — вестника и след простыл — будто сдуло ветром, а ничего этого не случилось. Даже не верилось, что все — явь! Только вот послание божественной сути лежало на коленях царевича.