Олан: Комната

      — Мне это всё казалось сном, и я не мог понять, реально ли это! А ведь я знал всё, я словно прожил, по ощущениям, лет семнадцать, но я жить начал в этот день, и ни в какой другой. Я этого никогда не забуду, я буду вспоминать это каждый день своей жизни. Всё это было странным, всё это было лишь шуткой надо мной, и я знал это с самого начала. И я ныне, спустя десять лет, не могу объяснить того, что произошло. К сожалению, не знаем мы такого умного человека, кто смог бы всем нам это объяснить!       Он сидел за столом, он готов был смеяться в истерике. Кулак его бил по столу, совершенно случайно. Не видя его лицо, я бы сказал, что он злится. С его глаз текли слёзы, капли мерно падали на сухое дерево. Его растрёпанные волосы — я посмотрел на них с нервной улыбкой. Я не мог понять, что происходит!       – У меня было чувство, что в горле моём недосказанные слова. Я не мог начать разговаривать с самим собой, не то что с другими. Кто бы мог подумать, что это всё — реальность!       — Ты рад, что с тобой случилось это? — робко спросил его я.       — Я рад, что мне удалось пережить то, что мне судьбой досталось! — смех его пронёсся по комнате, и тихие звуки беспокоенного плача.

***

      В тот день я мучился тем дурным ощущением, что просыпался я не раз, но самое страшное здесь то, что глаза открыл я не один. Пытаясь рассмотреть собственные руки сквозь тьму, я думал, что скоро всё закончится. Однако свет включился, и ноги мои подняли меня с пола. Впереди и по бокам располагались люди, жалкие подростки, такие же как я. Слева стоял дурень, справа — куча. Маленький мальчик, находящийся на табуретке ногами, поддерживал рукой лампочку на верёвке. Опустив её, он проговорил: «Я свет включил». Сильно вопросами я не задавался, углядывая неуловимо быстрые движения подростка.       Рассмотреть всю комнату право я имел, и время моё было вечное. И, сказать так прямо точно, как время текло мне ясно не было. Я понимал всё до конца, а сколько длилась та секунда, я без понятия. Без ощущения время не понять, но вкус соли я помнил. Жаль, не дались мне воспоминания, как я её пробовал! Говоря о белой смерти, я позабыл и о настоящей, но умереть я словно мечтал, не зная, что это такое. Мои мысли до конца не прояснились, и думалось мне обо всём, а подростки стали ходить по комнате, и я запутался. Слышался мне разговор.       В центре комнаты я оказался, раннее проснувшись у стены. Как очутился, я не помню, вокруг меня кружили люди. Один придурок улыбался, я ему понравился. Мне сложно описать, как выглядели люди. Когда мы рассказываем, мы опираемся на цвета, на них мы строим образы, но в этом мире цветов не было. Скорее всего, это и было той самой причиной, что с ума меня сводила. Ты скажешь, мой дорогой друг: «Чёрно-белый так приятен глазу!». Тебя, может быть, оно и успокаивает, да только в комнате моей ужасной оттенков не существовало. Говоря «чёрно-белый», вы имеете в виду и серый. Но бывает и так, когда остается лишь чёрный и белый. Всё белое, ограниченное чёрным контуром, вызывало во мне тревогу. Я знал, что такое «жёлтый», я знал, как выглядит «голубой», но в жизни ли я видел их?       Я не скажу ничего о том, что делали люди в комнате, пока им не дали имена. Иначе ничего ты не поймёшь! Как я опишу тебе человека, не зная цвета его глаз? Так часто смотря в глаза, мы даже не обращаем внимания на их цвет, но я скажу так: знал бы я сейчас цвет, всё бы я тебе рассказал. Нашёлся в нашей отсталой компании и человек с недостатком внимания, заявивший, что даст всем имена. Тогда, несомненно, подумал: «Шёл бы ты!». Один парень, смогу назвать его я, верх его волос закрашен цветом чёрным был, ссориться с активистом стал. Крик поднялся, все заткнулись. По итогу спора первый второго заставил молчать, и имена стал он придумывать.       Некультурно пальцем указал на меня, назвал он меня «Чеир». Как бы глупо моё имя ни звучало, принять мне его пришлось, хотя и ныне называют меня иначе. За мной шёл улыбающийся мне парень, названный «Альбертом». За Альбертом шёл молчаливый простак «Пиксар». Долго мой Альберт смеялся со следующего парня, который сорвал со стены раннее приклеенный к ней скотчем банан, так его, собственно, и назвали, «Банан». Веснушчатый придурок дуется до сих пор, а я давно потерял смысл этого обычного слова: «банан». Пятым шёл спорящий с активистом — Анко. И с таким презрением Анко смотрел на того, кто на всю жизнь дал ему имя. За ним шёл парень, ужасно похожий на Банана, только чёлка у него была в другую сторону, веснушек поменьше, и сам он был мне поприятнее. Стал он «Бенди», не имея особой реакции на эту информацию.       По какой-то причине одного человека в комнате я не замечал. Лишь увидел я его, сердце моё ушло куда-то вниз и, кажется, остановилось. Персона та внушала страх, пряча лицо за зловещей маской. Нарисованная улыбка — жуть. Два слова, описывая двумя словами, — это холодный ужас! Пугающий парень свободно сидел на столе, раскачивая ногами из стороны в сторону. Откуда здесь он взялся? Ему дали имя «Меса», по-испански это «стол». Не знал я ещё, что активист наш полиглот, но неприятно мне было иметь схожие с Месой имена, что я «стул», что он «стол»! А Меса был не промах, ему тоже кое-что не нравилось.       — А ты? — спросил он резко, внезапнее некуда. У полиглота оборвалась та половина слова, что он хотел произнести до конца.       — Я!.. — а он и не думал. И с уверенностью могу сказать, что Месы активист боялся, как и каждый в этой комнате. Запнулся он и в страхе был готов местоимение повторять. — Я буду Иномару, — выдал парень. Любит наш Иномару имена японские!       Следом дали имя парню «Энеми», как «враг», а почему — история глупая, даже тупая. Десятый поинтересовался, не знаю у кого, отчего здесь женского пола нет, и назвали его по-дурацки: «Ромео». Последним был проворный мальчик, покоритель света, с того момента «Лэмп», что есть «лампочка». Иномару расстроился, поняв, что безымянные люди в комнате закончились. А я рад тому, что с этого момента могу спокойно называть каждого.       С Альбертом я принялся осматривать панель. Стало понятно: циферки. Всего нужно было ввести пять цифр. А каждая цифра соответствовала букве, ниже неаккуратно написано «table», но Банан, придурок, прочитал как «гаые», а Иномару чуть ему не врезал. Пиксар заметил на потолке: «a=2». Первая головоломка была до ужаса проста. Затем и Ромео отрыл примерно такое же на стенде-вешалке со шляпой. Шляпу натянул он на себя и стал ходить по комнате лунной походкой, зовя себя именем известного музыканта. Под стулом кто-то, не помнится мне кто, нашёл и третью цифру.       После Анко не взлюбил и Месу. Он сказал ему встать. Пожав плечами, пугающий парень спрыгнул и ушёл в другую сторону комнаты. На месте, где тот сидел, виднелась четвёртая циферка. «Я тебя запомнил», — сообщил Анко Месе, как будто это бы что-то изменило. Слишком уверенный в себе Альберт стянул со стены странный плакат, ожидая что-то там найти, но там была лишь железная пластина. Под плакатом, ниже, была полка, где двое солнцезащитных очков, одни из которых уже стащил Банан, неимоверно радуясь находке. Спустя время, оттолкнув Месу, Пиксар смог отыскать последнюю цифру. Микроскопическим шрифтом она была написана на белой стене, издалека — точка! Пиксар обладал сильно зорким глазом.       Те наши разногласия, что не успели мы обговорить, вырвались тогда, когда Альберт вводил код на панель. Тот ещё треск издавала железная пластина на стене и заторможенно двигалась, а затем панель такая: «Бз-з-з». До активации механизма мой дорогой Альберт спросил, что ему вводить, а Анко агрессивно крикнул ему: «72621!», — да только в лице его читалось не то. Как будто бы наш парень чем-то сильно стал напуган. Ныне я знаю, что это, но тогда много ли я обратил внимания! А Альберт, пока жмякал на кнопки, забыл, что было дальше. Злой-злой Анко назвал его глухим, заметно злясь, тогда и началось. Если в панель код ввёлся, то в остальном прошло всё не так гладко — ворвался в разговор Банан! Хмуря брови, открывая рот, издал он:       — Чё ты злой такой?! — как будто бы пришёл вершить правосудие. И, понимаешь, я понимаю их всех ныне. Понимать стал лишь не так давно.       — А ты что злишься? — без эмоций спросил отчуждённый Бенди, так видом схожий с Бананом. Руки его были сложены на груди, и он стоял ровно.       — А ты что такой спокойный! — ужасно горячился парень, не желая держать язык за зубами. Его стало раздражать всё. Резкий треск механизма! — Не трещи! — Затем Банан внезапным разворотом стал смотреть на Альберта. — Ты такой такой!.. — то ли не успел он договорить, то ли забыл, то ли не придумал, но не растерялся и показал язык, как детсадовец.       Альберт хотел злиться, я слышал, как его зубы заскрипели друг о друга. Он слышал конченый «бз», и надоедало ему это явно больше! Он признался себе, что опускаться до такого уровня не стоит, за это я его люблю. Мой друг остался тих и смирён, он сказал Банану: «Какой?». Лицо обидчика сменилось, он стал смотреть недовольно, почти с отвращением, но слабину не давал:       — Раздражающий!       — Что сказал? — прикрывая глаза, отвечал ему Альберт.       Но проблема была в том, что такая реакция Банана раздражала намного сильнее. Он чувствовал себя бесконечно униженным. Ты скажешь, что это такая вполне логичная реакция на случившееся, и я сам был в замешательстве, в каком ни был ни разу в жизни. Верно, что кто-то стал кулаками разбрасываться! Но было ли всё так просто? Банан, кажется, стал совсем сходить с ума.       — Что слышал! — крикнул он.       И здесь заволновался я, когда наш агрессор стал шагать к Альберту, сжимая кулаки, выбросив на пол краденые очки. Но мой будущий друг (как будто бы Банан не стал мне другом!) стоял смирно, а парень уже почти подошёл к нему, подняв руки в стороны, выдав: «Я покажу тебе, кто ты!». Я схватил парня за рукав толстовки, то же самое с другой рукой сделал Лэмп. Так мы и держали его, пока Альберт стоял. Руки у мальчика-лампочки, с трудом хватались тот за локоть. Но мне было так просто держать одной, что я успел задуматься, пока смотрел на стоящих за Альбертом Пиксара и Иномару.       Тогда стал я считать сильно странным поведение ребят, оказавшимися со мной в одной комнате. Вся эта злость, резкая смена эмоций и... Наигранность — они вводили меня в заблуждение. Я назвал бы их актёрами, я обозвал бы это всё игрой надо мной! Но эти люди были реальны, хотя я и почувствовал, что вырываться Банан не так сильно старался. Я ощущал, что этих людей ограничивало что-то, но почему тогда, по моему мнению, я себе вёл естественно? Такой же я или иной? «Странное поведение. Похоже на...» — начал рассуждение я, как мои мысли прервались.       — Как программа, — услышал я в другом углу комнаты, что было адресовано не мне.       Это Энеми разговаривал с Ромео. Они поменялись шляпой. Стало ясно, что те двое сдружились, они встали вместе и смеялись. Повезло кому-то найти пару сразу! Вокруг них ни человека, и лишь я слушал их, с другого конца света, сквозь толпу, под писк Банана! Для того чтобы сказать тебе об этом сейчас, спустя десять лет. Ромео взглянул на него с вопросом.       — Они действуют, как запрограммированные. Словно пока что не могут выйти за рамки того, что дано им изначально. Я вижу алгоритм, что-то срабатывает — и по щелчку парень уже не злится. У них есть заранее выставленныее фразы, срабатывающие в один момент. Мне это напоминает двух дерущихся роботов... Ну, я так думаю.       Вид Ромео показался мне измученным, сильно тот задумался. Но больше ничего Энеми полезного не сказал, но я был благодарен! Сказать по-честному тебе и не соврать, жить мне стало легче. Я рад был слышать что-то умное. Что же сам я думал по этому поводу? Слова парнишки были мне близки, по описанию точны и полностью соответствовали с моим мировоззрением. Но что-то не давало мне поверить в то, что я робот. Долго я думал, пока железная пластина не открыла свою тайну.       Тогда я, дорогой друг, слава богу, первым ухватил инструмент, что там располагался. Это был маленький ломик. Мне показалось, это неудивительным, а пока я об этом думал, меня уже сожрали взглядами, в том числе освободившийся Банан. Я точно помню то мгновение, когда, оглаживая холодный метал, я не поворачивался назад. Я знал, что в этом страшном месте находку мою отберут, оттого сжимал я инструмент, как будто боролся за свою собственную жизнь. Спину мою прожигали. Но знаешь что? Я выжил!       — Это обычный ломик, — произносил я свои первые слова, — если вы найдёте, где им можно воспользоваться, то мы продвинимся дальше.       Я отводил свой взгляд, как стесняясь, после положил вещь в карман брюк. Но дальше всё оказалось не так сладко для нас всех. Никто не мог найти, куда деть инструмент. Мне даже пришлось показать ломик Анко, чтобы он мне поверил. Почти сразу все сдались. Я стоял и смотрел, как оно успело всё так провернуться? Когда все эти неугомонные дети заткнулись? Со мной пытался заговорить теперь Альберт, но он мне тогда ещё не нравился. Я считал его такой же выскочкой, как Иномару. Парень спрашивал меня о том, что я думаю об этом месте, как будто бы я знал места другие.       Глаза Альберта были такими искренними, но я тогда не хотел ни с кем говорить. Я замкнулся, изредка впадая в реальность. Я — несозревший плод, я ныне не готов. Я был уверен, что такой я здесь один. Моего Альберта я не послал, я лишь спросил, что же думает он. А парень заулыбался, и зрачки у него заблестели: «Я считаю, здесь довольно весело», — Альберт стал вертеться. Он ожидал от комнаты многого, этот парень, наверное, единственный здесь верил в добро. Он должен был тогда разозлится, но не смог, потому что сам есть «добряк»! Я не догонял. Чувствую, раньше я был тупее.       Сейчас мне их поведение, естественно, понятно, даже более чем, но тогда я мог лишь придерживаться теории Энеми. Поэтому я ходил и рассматривал, как себя ведут остальные. Опять же, сколько прошло времени, никто из нас не понимал, и мы уже большую часть находились в сущем кошмаре — это по моему мнению. Другие так мало считали.       Иномару, Анко и Пиксар играли в карты. Я не знаю, откуда они их достали и почему они играют именно друг с другом. Я подошёл к ним к концу игры, когда оказалось, что одной карты в колоде нет. Анко с недовольством огрызнулся на Иномару:       — Ты что, даже не пересчитал карты перед игрой? Ну тупой.       — Сам бы пересчитал, раз такой умный.       Пиксар строго молчал. Ему было, мягко говоря наплевать. Но вот я, например, задумался, приказал ребятам распределить карты и глянуть, какой карты нет — не нашлось десятки червей. Я не думаю, что этого хотя бы раз было какое-то сверхзначение, однако в то, что карта потерялась (во что нас с упорством убеждал Иномару), я не верил. Анко же стремительно доказывал, что карты изначально не было, мол, я точно помню.       Банан обижал Лэмпа. Так и не ясно за что, но он хватал меньшего за футболку и называл его малым. Грубый характер Банана — самая лучшая проекция теории о роботах, потому что его поведение было настолько наигранным, что он сам ужасался себе, не понимая, зачем так делает. Лэмп же шугался и бегал по всей комнате. Его движения были настолько быстрыми, что поймать того не получалось.       Вот и я задумался о себе, с сомнением глянув на свои ладони. Мне казалось, что я по алгоритму не действую, что я чем-то отличаюсь. Это единственное, что опровергало возможные мысли, поэтому я и не верил. Нет, я не робот, и в этой коробке человек я не один. Они здесь все — настоящие.       Мрачно на лампочку глядел Бенди, и я нашёл в нём что-то своё. Я бы мог сказать, что он человек умный, однако ж это избитая энциклопедия. Бенди мог рассказать многое, он знал, как решаются тяжёлые задачи, но действовать по этим правилам он не мог. Оттого что был довольно-таки естественно туп и заторможен. В его глазах мир был понятен, но только его спрашивали почему, тот выдавал чёткие фразы, установленные задолго. После Лэмпа тот был самым младшим на мой взгляд. Что-то сказать ему — тот ещё квест для меня, поэтому заговорил с ним именно вечно шатавшийся за мной Альберт.       Он тоже понял прикол с алгоритмами и очень хотел услышать, что Бенди выдаёт. Альберт, в общем, нам двоим постоянно говорил: «Вы же ведь умные, да?». Ныне он спрашивал у мало веснушчатого очень странные вопросы, тот же на них пытался отвечать. И объяснял, не запинаясь, хотя сам вообще ничего не понимал. Мы тоже ничего не поняли.       Болтающий с Энеми Ромео совершенно случайно нашёл то, что было нужно. Он случайно упал возле стенда, отбил себе спину, но случайно рукой нащупал странное углубление. Мы потратили на это столько времени! Однако. Однако я молча подошёл и стал рассматривать это место. Туда идеально зашёл ломик, и часть стенда снизу отколупнулась, дав уже известной игральной карте выскочить.       Как же я старался схватить её первым. К ней тянулось сразу три руки: Банан, Лэмп и Анко — но я был ближе, и среагировал я раньше, когда она стала вылезать. Я почти что вытянул её самостоятельно, в то время как некоторая часть «Комнаты» была похожа на бесстыдных детей. Я, как лидер, сказал им искать, куда можно вставить карту, но Пиксар ответил сразу, показав пальцем на противоположную стену. Я отсюда не видел.       Подойдя ближе, я действительно заметил тончайшее вертикальное отверстие. Пиксар, как же ты его углядел? Проводя пальцами по отверстию, я, наконец, заметил, что карта от остальных отличается и что отверстие действительно лишь для неё. А, оглядываясь назад, я понял, что все неожиданно от меня отошли. Не потому, что во мне что-то было не так, а потому, что хвататься им было не за что. Засовывать карту в отверстие никто не хотел!       А ещё стало ясно: это Меса закрывал стенд. Я помню, как он ногой стоял именно там, где нашли карту. Грёбаный саботажник. Но я ничего не сказал, я думал, что остановлю его тогда, когда настанет подходящий момент, что не стоит сейчас устраивать драму, когда все ждут, когда десятка червей встанет на место.       Только я это сделал, как механизм запустился. И что-то со стены резко частично влетело в мою щёку. Оттуда хлынула кровь, чёрная, как наш контур. Стекая, она походила на чернила. Но никто этого не видел, все наблюдали, как проявляется проход. Я придерживал лицо рукой и мало что видел. Через несколько секунд механизм окончил работу, и нашему взору дался квадратный путь. Все глядели с осторожностью. В силу своего характера Банан крикнул:       — Кто последний, тот гей!       Я рот раскрыл от удивления — как же это быстро подействовало. Практически сразу все полезли в неизведанное. Все до единого, и я, под влиянием толпы, тоже это сделал. Проход был так мал, что и в ширину, и в высоту туда помещался лишь один человек. Мы шли уродской человеческой многоножкой.

***

      — Первая «Комната» на этом и закончилась, мой дорогой друг. Мне же стоит рассказывать дальше? Лиам, сделай мне чай!