Записки о смерти

      Был обычный октябрьский вечер. Правда обычный он для остальных, но не для меня. Дождь падал на мой чёрный зонт глухими и громкими каплями. На небе были густые и тёмные тучи, где-то грохотал гром, подсвечивала всё небо молния. Моё пальто было мокрым с левой стороны, ветер зонту не помеха. Я держала цветы в правой руке, чтобы сильно их не намочить. Хотя смысла в этом не было, ведь потом они всё равно промокнут.       Не думала, что буду тут в это время. Думала, побываю тут только лет через 20 минимум. От других лиц было не комфортно и как-то жутко. Они смотрели на меня с каким-то осуждением и отвращением. Может я накручиваю себя, но это действительно ощущалось так. Моё дыхание из-за этой тревоги было неровное, будто пару минут назад я пробежала сто метров на скорость, как мой кузен в армии.       В последний раз я бежала по полю в 17 вместе с ней. Её волосы были цвета красивого и дорогого дерева. Не совсем понимаю, почему именно такая ассоциация с деревом мне приходит в голову каждый раз, когда вспоминаю её, но это то, что я думала о них всегда. Они были густые и волнистые, мягкие и шелковистые. Я обожала плести ей косы перед уроками прямо в школе. Она всегда улыбалась мне и благодарила за обычный колосок, будто я спасла всю страну от какой-нибудь угрозы, восхищалась тем, что плела я очень красиво, хоть это и был обычный колосок. Её улыбка всегда делала укол в сердце. Такая искренняя и чистая.       У неё были веснушки. Еле заметные, редкие, но были. Она любила их и говорила, что их на её щеках оставило Солнце, которое её любит. А оно действительно её любило. Не помню и дня нашей встречи, когда шёл дождь или обычные тучи, в эти дни всегда было ясно.       Широкие глаза цвета крепкого кофе всегда блестели. В любой ситуации в них была лишь радость и любовь к миру. Я смотрела в них, и в душе просыпались бабочки. Нет, бабочки не любви, а восхищения. Я восхищалась ей. Она была милой и доброй. Никто так не любил каждую пылинку, каждую травинку, как она.       Помню, она писала мне письма из Австралии. Говорила, что в Национальном парке Ламингтон чувствует себя, как дома, хотя там были лишь деревья и земля с камнями. По крайней мере по фотографиям, которые она мне присылала вместе с письмами, я так считала. Она мне писала о многом: о людях, о других местах, про местные обычаи. Помню, что бежала каждый раз из университета домой в последнюю пятницу месяца, когда должно было прийти письмо. Её почерк был необыкновенно ровным и красивым. Я готова была вставлять каждый лист в рамку и вешать на стену.       На стене дома у меня весит наша общая фотография с последней встречи. Мы поехали в совместное путешествие в Париж. Побывали в Лувре, в Люксембургском саду, в соборе Нотр-Дам-де-Пари, у Эйфелевой башни. Не помню впечатления от поселения этих мест, помню только то, что она всегда улыбалась в эти дни.       Уже прошло минут двадцать, как я тут брожу. Ветер только усиливается, а тучи всё гуще. Наконец нахожу нужное мне место. Серое аккуратное каменное надгробие с её именем. Я остановилась в метрах двух от изгороди. Подумала, что если её душа где-то здесь, то она, наверное, мило мне улыбается и взволновано опускает плечи. Я тоже улыбаюсь и неловко начинаю шагать вперёд. Захожу за невысокую изгородь, закрывая за собой калитку и аккуратно сажусь на корточки.       Странно это, смотреть на затухшую свечу, которая стоит тут уже около месяца и остатки от других венков. Её фотография с выпускного из университета была радостной. Прошло всего полгода с этого момента.       Я аккуратно разгребаю остальные букеты и венки из роз и пионов, кладу свои цветы. Полевые. Она любила их. Говорила, что так пахнет дом и любовь.       Выдвигаю зонтик вперёд, беру зажигалку и подношу пламя к фитилю. Подумав пару секунда достаю сигареты из правого кармана. Она не любила то, что я курю, поэтому, прошептав неловкое «прости», прикуриваю. - Знаешь, я так скучаю…       Я никогда не была такой прямолинейной и любвеобильной. Она говорила мне много добрых слов, что любит и ценит меня, скучает по мне, когда была в Австралии. А я… Мои гордость и жестокость к миру никогда не позволяли признаваться ей в ответных чувствах. - Я так тебя люблю, Эвелин…       Я курю, чтобы не заплакать. Пытаюсь убежать от своих чувствую с помощью никотина.       Мне жаль, что я курила рядом с ней, хотя знала, что она больна. Может быть это сократило её жизнь на несколько недель и она умерла до нашей встречи… Мы планировали встретить через неделю, но сегодня я стою тут, потому что три с половиной недели не могла спокойно жить после новости о её смерти. Я приехала раньше, чтобы увидеть её тут. - Мне так жаль…       А в голове только «Эвелин Остин. 11 марта 1845–16 сентября 1869». Я так люблю тебя.