Плохо с тобой, да хорошо без тебя

Он обнаружил себя у его двери, как и много раз до этого. Дима снова не помнит, как он здесь оказался, но до него наконец дошло: все дороги ведут его именно сюда последние три недели. Кулак в вызубренном движении зависает в воздухе, оказавшись лишь в сантиметре от железной двери. Повидавший жизнь глазок, запачканный грязью от ботинок входной ковёр, ручка золотого цвета с небольшими вдавлениями в виде кружочков. Из-за того, насколько часто Дима здесь бывал, он запомнил, сколько именно этих кружочков украшали ручку двери: ровно пятьдесят шесть. Хотя, «украшали» — громко сказано. Скорее, уродовали, потому что когда сильно сжимаешь рукой эту самую ручку, подушечки пальцев словно проваливаются в них, хоть и еле ощутимо, но всё же не особо приятно. Боже, какой же бред. Почему он вообще думает именно об этом? Дима нервно выдохнул. Как жаль, что воспоминания выдохнуть нельзя. До перерождения Олежи остался лишь один пункт. Дима, честно говоря, забыл, какой именно, либо же вспоминать не имел желания. Не до этого было. — Дим… — Нет. Молчи. Завались, отвались, — Дима лежал на своей кровати и со своими широко раскрытыми глазами выглядел так, словно являлся жертвой эксперимента из фильма «Заводной апельсин». Он с отчаянным стоном прижал ладони к своему лицу. — Я поверить не могу, что ты просишь меня об этом! На самом деле студент не чувствовал себя удивлённым. Разве что, первые секунды после озвучивания просьбы. Но потом почувствовал неопределённость, растерянность и некоторое раздражение. Какого чёрта Олежу вообще должны волновать взаимоотношения Димы с Антоном? — Ты даже не дослушал меня! — Олежа скрещивает руки на груди, на мгновение обиженно повернув голову к Диме. — Ну, если вновь стыришь для меня энергос из магазина, то мои уши твои. Раздражение тут же сошло на нет, и Олежа улыбнулся. Он вспомнил, как месяц назад всех посетителей магазина напугала летающая банка энергетика. До знакомства с Димой это казалось неприемлемым, но сейчас это стало их локальным приколом. — Договорились, — сказал Олежа, подняв ладони в проигрывающем жесте. — Тогда валяй. Олежа радостно сделал сальто в воздухе. Дима вдруг понял, насколько это желание важно для призрака. И всё же, с другой стороны, разве он должен идти против себя, чтобы успокоить друга? — Понимаешь, ты и Антон… Оба важны для меня. И… Я не хочу начинать новую жизнь, зная, что два дорогих для меня человека собачатся двадцать четыре на семь. — Двадцать пять на восемь ты хотел сказать? — Дима, ты хотя бы раз можешь быть серьёзным? «За всё время, что мы знакомы уже можно было понять, что я тупо шучу, когда нервничаю» — мысли остаются неозвученными, из комка в голове так и не превратившись в раздельные слова. Вместо этого Дима принимает сидячее положение, зарывается рукой в волосы, от чего кожа головы внезапно зачесалась. Дело в том, что он не мыл голову 4 дня? Да нет, всё намного проще: это ещё одно проявление его переживаний. — Олеж, я прекрасно понимаю, что это важно для тебя, но и ты меня пойми, — с появлением Олежи в жизни студента матов стало, на удивление, меньше. По крайней мере, матерится он теперь не через каждое слово. — Разговаривать с главным врагом — так себе. — И почему же Антон для тебя враг? Дима на какое-то время задумался. А действительно, почему? Только ли из зависти? — Я не могу сказать. — Неужели… — Олежа вдруг ехидно заулыбался, сложил ладони в замок и двусмысленно посмотрел на Диму. — Блять, Олеж, нет! Даже не думай! Конечно же, они оба поняли, о чём речь. Но от этого у Димы сердце ушло в желудок и тело пробила мелкая дрожь. Ну серьёзно, как до этого додуматься можно было? — В этом вся проблема людей, — с горечью всех отвергнутых, проигнорированных и беспричинно ненавистных произнёс Олежа. — Мы не умеем разговаривать. — Снова эта твоя философия, — Дима беззлобно усмехнулся. В Олеже жили две ипостаси: комик и философ. — Хотя бы один вечер давай без этого. — И всё же, Дим, пожалуйста, поговори с Антоном. Я не знаю причины твоей ненависти к нему, но даже её можно разрешить, — Олежа увидел, как Дима открыл рот для очередного возмущения, но тут же перебил его: — Тем более, все желания призраков необязательно должны быть записаны на листочке. Дима тут же закрыл рот и отвёл взгляд. И правда: не всё из списка Олежа хотел выполнять, у него были желания, которые он может озвучить, а не записать. И если эти желания не исполнятся, не случится заветного перерождения. — Ладно. Я подумаю, — Олежа тут же засиял и, не сдержав эмоции, прильнул к Диме и обнял его крепко-крепко, на удивление, не провалившись сквозь него. — Я ещё ничего не обещал! — Знаю я тебя. Не обещал он, — Олежа смеётся, обняв друга крепче. Дима закатил глаза и обнял его в ответ. Улыбка коснулась губ Димы, но тут же сползла с лица. Он всё ещё помнил объятья с Олежей, всем нутром ощущал его прикосновение. А ещё парень не мог забыть, как в один вечер в его руках от Олежи осталась лишь консистенция, похожая на прах, которую унёс порыв ветра. Теперь Олежа начал новую жизнь, как и хотел, выполнил все желания. Дима считал себя эгоистом, раз думал, что первый и последний настоящий друг оставил его навсегда. Одного, борящегося с вновь нахлынувшей бессмысленностью жизни, хладнокровностью снаружи и разрывающей изнутри душу пустотой, граничащей с одиночеством. Подумать только: всего два момента перевернули жизнь Димы с ног на голову, а потом обратно. Первый — внезапное знакомство с Олежей, покрасившее весь мир в пастельные тона, которые по мере сближения парней становились всё ярче и ярче. Второй — перерождение Олежи, которое с собой унесло и яркие краски, словно бы гуашь отобрали. Мир Димы снова стал серым пасмурным днём, тянувшийся бесконечно долго и, возможно, будет тянуться всю жизнь. Утверждение о том, что время лечит — ошибочное. Ни черта оно не лечит. Время предоставляет тебе два пути: либо боль будет сжирать тебя изнутри всю жизнь, либо ты научишься жить с ней. Дима словно остановился перед указателями, показывающие два разных исхода этих путей, а потом пошёл напролом, между ними. Он то позволял боли чёрной смолой проникать в его грудь и сдавливать её в своих нитях, то решал, что нужно двигаться дальше. Это не тот момент в фильмах, где главный герой, потеряв близкого человека, рыдает и кричит, срывая голос, а кто-то вообще не выдерживает и капитулирует из жизни. Дима не такой. Его скорбь по Олеже проявляется в том, что он выкуривает по три пачки сигарет в день, лишь бы из-за горького дыма табака во рту забыть о боли. Его скорбь проявляется в музыке в наушниках, один из которых сломан, и нет желания покупать новые. Его скорбь проявляется в стремлении своего взгляда к небу, выражающее безграничное ничего. Он падает головой к железной двери и ударяется по ней пару раз, да и не слабо. Физическая боль часто притупляет моральную, хоть и не надолго. И речь совсем не про неконтролируемый селфхарм. Вдруг уши Димы улавливают шаги по ту сторону двери, и он внезапно вспомнил, что не только стук кулаком в дверь даёт громкий звук, но и стук головой, которой ударялся в железную поверхность пару секунд назад. Бежать уже нет смысла, однако одна нога уже находилась над ступенью лестницы, призывая вторую ногу поступить также. Но было поздно. Дверь открылась, и Диму будто с головой опустили в воду, не давая выплыть. Паника прошлась по всему телу вместе с мурашками. Вспомнив, что нужно дышать и говорить, Дима поднял глаза на того, из-за кого он так часто приходит сюда. — Привет, Антон. «Придурок. По-оригинальнее ничего придумать не мог?» — этот вопрос на секунду застревает в голове студента, но тут же пропадает. Лучше уж так, чем никак. Обычно Антон хладнокровен, снисходителен и вежлив, изредка даже улыбается. И хоть Диму эта улыбка бесит больше всего, конкретно в данный момент он желает увидеть её. Потому что Антон скрестил руки на груди и выглядел так, будто своим взглядом метает в студента сотни и тысячи невидимых пуль. Дима пришёл на перестрелку с ножом. — Чего тебе надо? Ещё что-то сломать мне решил? Валяй, — Антон делает странное движение головой и чувствует мимолётный, но неприятный хруст в шее. Диме становится ещё более неловко, чем до этого. Ведь разговаривали они в последний раз примерно месяца три назад, и в ту встречу Дима вспылил и разбил Антону нос. А ведь Антон мог поступить также, когда Дима упал в могильную яму и сломал ногу. Даже лопата рядом была, можно было закопать неприятного человека. Но совесть ему не позволила так поступить, и вместо этого Антон вызвал студенту скорую, да ещё и до общаги довёз, когда его выписали из больницы. И Дима отплатил ударом в нос. С одной стороны, он считал, что виноват Антон, потому что не надо лезть в чужую жизнь с непрошенными советами и помощью. А с другой, Дима винил себя и свою вспыльчивость, эмоциональность, неоправданную агрессию. И все эти его качества до абсурдности граничили с наплевательским отношением к чувствам других. — Нет, я… — Дима поражается тому, насколько тихо и напугано звучит его собственный голос. Ссутуленные плечи вдруг выпрямляются, студент прокашливается и продолжает: — Я хотел извиниться и поговорить. Антон всего на секунду приподнял уголки губ в подобии улыбки, однако тут же его лицо становится гневным. Он уже собирался закрыть дверь перед носом Побрацкого, но студент не собирается так просто сдаваться. Он резко ставит свою ногу между дверью и дверным проёмом. — Пожалуйста. «Пожалуйста, дай мне шанс. Я знаю, какой я идиот, но я хочу исправиться» Антон устало трёт переносицу, жмурит глаза и опускает голову, но тут же поднимает её. Теперь его взгляд был заинтересованным. Похоже, имя «Дима» и слово «пожалуйста» медленно становятся синонимами. — Бог с тобой. Дай мне хотя бы пальто накинуть. Впервые за долгое время Дима почувствовал облегчение.

***

На дворе стояла середина ноября. На улице уже нет детей, своими радостными криками закладывающие уши прохожих, но тем не менее вызывающие улыбки и столько воспоминаний. В них действительно находится счастье, для которого не нужны были материальные блага. В детстве валюта счастья — не деньги. В детстве валюта счастья — эмоции и смех. Как жаль, что Дима позабыл, какого это — носиться во дворе радостным ребёнком, бегать и прыгать, не боясь упасть и снова подняться. У Антона это детство вообще было утеряно, потому что его растили в строгости. Может поэтому он именно из тех людей, которые на смешные анекдоты в соцсетях пишут чёрствое «Хах», да ещё и обязательно с точкой. Старая, повидавшая жизнь скамейка прогнулась под весом двух парней. Наверное, она стояла здесь ещё с тысяча девятьсот семидесятых годов, а то вообще с шестидесятых. И вновь Дима думает о чём угодно, лишь бы не думать о предстоящем разговоре, возможно, самым трудным в его жизни. Из-за трясущихся рук он кое-как выхватил из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку, коротко выругался и заметил на себе изучающий взгляд Антона. Строгий, не терпящий возражений. Будь они в универе, точно сделал бы замечание, но за его пределами не имел права. Да и хотел ли? Зажав сигарету между зубами и поднеся зажигалку к концу сигареты, студент мимолётно поразился тому, что зажечь её получилось с первого раза. На смену нервозности благодаря никотину пришло облегчение, и Дима выдохнул. Парень всё ещё чувствовал на себе чужой взгляд. Поэтому молча протянул пачку Антону, в которой осталась всего одна сигарета. На удивление, Антон не отказался, ловким движением руки выхватил сигарету. Дима вопросительно глянул на него, а затем также протянул зажигалку. Антон, вместо того, чтобы забрать её из чужих рук, обвил их своими и принялся крутить колёсико, пытаясь зажечь несчастный огонёк. Вот тут уже с первого раза огонёк не появился, ставя старшего в неловкое положение. Но Дима не спешил называть его придурком, не выхватывал свои ладони из его, а продолжал наблюдать за столь нарушающей личное пространство ситуацией. Антон чуть ли не каждую секунду глядел на него исподтишка, но тут же опускал взгляд. Их лица находились слишком близко друг к другу и парни почти что касались друг друга лбами. Наконец, с пятидесятой попытки (да, Антон считал) получилось поджечь сигарету, и Антон выпустил ладони Димы из своих. Не грубо, как требовала того ситуация, а спокойно. Они оба ощутили, как искры, спадающие с кончика сигарет, пролетели между ними, своей тёплой температурой согревая их ладони. У Антона руки и без этого тёплые-тёплые, и сам его характер, должно быть, тёплый, что могут лицезреть лишь его близкие люди. Руки Димы — холодные, но душа его была горячее лавы заснувших на тысячу лет вулканов. И оба, если бы сейчас находились со своими объектами симпатий, точно назвали бы эту искру романтичной. Но находясь друг с другом, фактически, с главными врагами своей жизни, они не могли так говорить. Да и не хотели. Курящего Антона Дима никогда не видел. Олежа рассказывал, что тоже не видел, но практически каждое утро он, находясь близко к Звёздочкину, чувствовал запах сигарет, которыми тот пропах. Дима понял, что курение для Антона — что-то личное, до невозможного серьёзное. И его чуть дрожащие руки, стискивающие сигарету, и дым, выпускаемый изо рта — всё это говорило о нём как о человеке куда больше, чем он сам решился бы что-то рассказать о себе. — Не похоже, что ты в первый раз куришь, — зачем-то говорит Дима. Лишь бы тишину заполнить. Антон делает, вроде как, третью затяжку. Даже при первой он не закашлялся, что только подтверждает слова Димы. — Не похоже, что ты любишь лезть не в своё дело. От этих слов Дима аж подавился сигаретным дымом. Антон не промах: сделал отсылку к относительно недавней их ситуации. Дима удивлённо посмотрел на него. Тот, конечно же, этот взгляд заметил, но вида не подал. «Что ж, один-один». — Придурок. — Мудак. — Людям твоего статуса нужно выбирать оскорбления помягче, тебе так не кажется? Антон улыбнулся и искренне рассмеялся, и у Димы в желудке какой-то переворот произошёл. Нет, не бабочки. И да, от осознания, что его главный враг улыбается ему. — Если подобным людям как ты подбирать оскорбления помягче, от моего словарного запаса останутся только маты. — Да вы только посмотрите на него! Он ещё и выёбывается! — Дима театрально приложил руки к лицу, изображая шок. — Пошёл ты. Ладно, может, они не такими уж и плохими людьми считают друг друга. Дима не знает, о чём именно будет говорить с Антоном. Дима не уверен в том, что когда-либо сможет стать с Антоном хотя бы приятелями. Но по какой-то причине о уверен в том, что в ближайшем будущем они пожмут друг другу руки. Всё-таки сделать первый шаг не всегда означает пойти против себя.