Преданный

Ифаню казалось, что все будет идти из года в год своим чередом. И сперва так и было. Он по-прежнему исполнял волю Отца, терпел и искал способы влиять, а не быть марионеткой. Инь Яо все так же безмолвной тенью следовал за ним и ждал признания своей преданности. Которую Ифань до сих пор не принимал. Отказываться от Инь Яо стало привычкой. На утро, когда Ифаню стукнуло двадцать три, он лежал без сна в своей постели, окидывал мысленным взором жизнь, анализировал поступки, свои и окружающих, и пришел к выводу, что, пожалуй, зря отталкивает юношу. Не было причин подозревать его в чем-то, ну а собственное предчувствие – всего лишь излишняя настороженность, взращенная положением, и предвзятость. Ифань привык к нему. Это был единственный сверстник в его окружении, причем достаточно интересный. Иногда Ифань жалел, что не может просто закрыть глаза и общаться с ним, как с другом. Одиночество и вечная подозрительность давили на него. Когда Инь Яо навязывался со своей помощью, Ифань не чувствовал себя брошенным. Инь Яо еще пару раз помогал информацией, и Ифань ей пользовался, но в последний раз ясно дал понять, что такой инициативы больше не потерпит. Самому себе он объяснял это как нежелание зависеть от информатора, думал, что сможет добыть нужные сведения и сам. Но в гораздо большей степени ему было противно думать о том, как именно Инь Яо втирается в доверие к советникам Отца. Иногда Ифань против воли начинал представлять все в деталях и задаваться лишними вопросами. Как Инь Яо это делает?.. Он изначально требует информацию в качестве будущеего вознаграждения за свои услуги? Или благодарные «клиенты» сами ему все на блюдечке выкладывают уже после? Как эти люди не могут держать язык за зубами!.. А, быть может, Инь Яо мучает их в процессе получения удовольствия, из-за чего они готовы выложить все, что угодно, лишь бы только он довел начатое до конца? Насколько же он тогда хорош, это уже из разряда сказок о царице, за ночь с которой не жалко отдать жизнь!.. Ифаню было уже чисто по-человечески любопытно. Он представлял себя на месте Инь Яо и вынужден был признать, что потерпел бы фиаско. И не потому, что являлся таким уж принципиальным и не мог переспать с нужным человеком. А потому, что не умел тонко и вкрадчиво проникать в чужое сознание и вытаскивать из него драгоценную шелковую ниточку. Ему проще было запугать человека, наставив дуло пистолета, чем действовать с помощью пряника. Но такой метод в стенах резиденции по ясным причинам применять было нельзя. А Инь Яо справлялся блестяще. И Ифань постоянно метался, потому что не знал, как поступить. Ему нужна была информация, которую юноша добровольно предоставлял. Но кто поручится, что Инь Яо честен до конца? Ифань пребывал в вечном фоновом бешенстве из-за его методов. Этот нервный зуд можно было прекратить: достаточно признать Инь Яо как своего личного подчиненного и запретить ему заниматься всеми теми вещами, от которых у Ифаня сводило челюсть. Но это было бы так чудовищно, так безрассудно, так непозволительно похоже на ревность, что оставалось лишь терпеть. И Ифань действительно не замечал, что ревнует, просто не допускал мысли. А меж тем, ревность имела место быть наравне с заинтересованностью. Ифань не мог отрицать того, что Инь Яо прекрасный собеседник, глубокая личность, и с ним приятно иметь дело. Его понятливость, предупредительность, умение вести себя в соответствии с ситуацией очень нравились Ифаню, который ценил бесконфликтных полезных людей. В конце концов, на Инь Яо приятно было посмотреть, в отличие от тех же советников, у которых ни грации, ни даже сопутствующего положению достоинства не наблюдалось. Инь Яо из тощего подростка вырос в удивительно красивого юношу, обладающего изяществом движений и умением приковывать к себе взгляд. Ифань ловил себя на том, что избегает смотреть на кого бы то ни было, кроме Инь Яо. Рядом с ним любой человек становился невзрачным, неинтересным, ненужным. Или же так казалось самому Ифаню. Все чаще на собраниях Ифань стал смотреть на Инь Яо или в стену, когда понимал, что позорно пялится на юношу, так же, как и все. Это мешало. У него и так было не слишком много способов добычи информации, если учесть, что Отец не всегда считал нужным ставить его в известность, так теперь и мимические сигналы ускользали. Все, что Ифань выносил с собраний, - это озвученное Отцом решение и образ собранного, неуловимо улыбающегося юноши. Накануне двадцать четвертого дня рождения Ифань остро осознал, что больше так продолжаться не может. Не так давно Отец отправил его и Инь Яо на переговоры, и все прошло как нельзя лучше. Инь Яо прекрасно справлялся со своими обязанностями, и Ифань чувствовал, что может доверить ему даже свою жизнь, он не подведет. Ифань так устал, и ему так хотелось немного свободы и жизни, что готов был довериться. Он стал позволять себе разговаривать с Инь Яо на отвлеченные темы, перестал язвить и тыкать юношу носом в его место. И ему до странного томления в груди было приятно видеть, что Инь Яо заметил перемену в отношении и рад ей, и практически не верит ей, как снизошедшему чуду. У Ифаня все внутри перевернулось, смешалось и, бесформенное, запеклось, как в доменной печи, когда однажды после длительного обсуждения текущих дел Инь Яо позволил себе вольность. Ничего слишком значимого, очевидного или же двусмысленного. Он просто положил руку на плечо Ифаню, прощаясь перед сном. Инь Яо после давнего случая в душе, когда Ифань не дал развязать свой пояс, не касался его без необходимости. Он держался на строгом расстоянии и не заигрывал со своим хозяином, как с другими (к собственному сожалению, Ифань иногда замечал флиртующие взгляды и многообещающие жесты, предназначенные другим). Прикосновение к плечу явилось первой дружеской вольностью. Инь Яо выдержал несуетливую паузу и убрал руку, а Ифань врос в пол и, пока ему говорили что-то неважное, стремился впитать в себя полученное тепло. Это было так непривычно, дарило совсем иные ощущения, нежели касания Отца или кого бы то ни было, волшебно неправильно. Или, напротив, правильно. Ифань так и не успел сориентироваться и ответить до того, как юноша покинул его. Непривыкшее к теплым чувствам сердце изо дня в день рвало на части. Это было очень больно. Каждая прекрасная мелочь вскрывала грудную клетку Ифаня и тупым ножом пилила даже не сердечную мыщцу, а непосредственно нечто душевное. Апогеем безумия стали объятия в укромном уголке, когда Ифань неловко и неуверенно, одними пальцами касался спины и поясницы юноши, а тот крепко сцепил руки на его шее и уткнулся носом в грудь. И в тот момент Ифань послал всю свою подозрительность к чертям, забыл об обвинениях и поиске доказательств, плевал на свору жадных до тела юноши мудаков и желал беречь от них единственного трогающего душу человека. «Ты меня погубишь», - подумалось очень некстати и не к настроению. Но в резиденции везде были глаза и уши. Ифань не думал, что объятия с телохранителем повлекут за собой какие-то последствия. И зря он не принимал раньше присягу у Инь Яо. В скором времени после того случая Отец отослал Ифаня по не столь важному поручению. Ифань хотел взять с собой Инь Яо, но Отец под каким-то предлогом удержал того в резиденции. Ифань поехал один с небольшой свитой, намереваясь управиться за пару дней. Его ожидания оправдались: встреча не затянулась, и Ифань вскоре вернулся домой. Он сразу же доложил о результатах поездки Отцу, а выходя из его кабинета, столкнулся с входящим Инь Яо. Ифань поразился напряженно сомкнутым губам и брошенному отчаявшемуся взгляду, полному сожаления. Гадая, что это могло означать, Ифань ушел в свою комнату, чтобы принять после дороги душ, переодеться и отдохнуть. Он подсознательно ждал скромного стука в дверь, но Инь Яо не почтил его присутствием. Наплевав на гордость и положение, Ифань решил за ужином поприветствовать Инь Яо, если он вдруг не подойдет первым. Входя в столовую, в которой обедали лишь самые приближенные, Ифань искал юношу взглядом. Тот стоял около кресла Отца, бездумно глядел на стол и ждал дозволения сесть. Ифань хотел было подойти к нему, благо Отец в столовой еще не появился, но, сделав пару шагов, замер. Левое плечо Инь Яо оплел своим змеиным телом четырехпалый вассальский дракон. Страшное понимание поразило Ифаня в самую сердцевину начавшей раскрываться души. Воспоминание о таком же драконе Мо Шивэя всплыло наружу трупом утопленника. Ифань отказывался верить и не решался спросить. Догадки подтвердились, когда появившийся Отец призвал всех к ужину, и Инь Яо сел подле него, а не Ифаня. И Ифань готов был выть: Отец, очевидно, решил, что юный телохранитель слишком хорош, и забрал его себе. Жирную точку во всех сомнениях поставил разговор с Отцом после ужина. Тот заявил, что передумал о своем решении приставить Инь Яо к Ифаню и пожелал сделать его собственным телохранителем, что возможно, поскольку личную присягу юноша еще не приносил. Чугунная тяжесть свалилась на Ифаня, пригибая его в низком смиренном поклоне, и он не знал, как позже очутился у себя в комнате. Теперь его грызла уже не простая ревность, а отчаяние. Достаточно было одного его слова, чтобы юноша больше не появлялся в чужих спальнях, но с Отцом он ничего сделать не мог. Инь Яо оказался на территории, на которую Ифань не мог ступить, чтобы забрать его обратно. И теперь Ифаню многое становилось ясно: и странное отношение Отца к Инь Яо, и почему он закрывал глаза на творящееся в резиденции, и даже понятно стало, зачем юношу заклеймили именно после того, как Ифань начал проявлять к нему какие-то чувства. Отец и сам попал под магнетическое очарование, он сам желал юношу и не видел конкуренции, пока Ифань отталкивал своего назначенного телохранителя. Но как только Ифань начал признавать Инь Яо и даже более того, особо выделять его среди остальных, Отец отозвал свою очаровательную полезную игрушку и пометил ее так, что никому бы и в голову не пришло приближаться к ней. Размышляя бессонными ночами, Ифань пришел к выводу, что не для него одного Инь Яо шпионил. Все происходило с молчаливого одобрения Отца. Неясно было только, как к этому относился сам Инь Яо. Он пытался добраться до Ифаня так же, как и до всех? Или его информационные подарки и привычка следовать по пятам были своеобразным сигналом просьбы о помощи человека, который не хочет окончательно увязнуть в болоте на территории Отца? Ифань не понимал, но уже снова не верил. Он уже не мог вспомнить то робкое хрупкое чувство, что, как ему казалось, исходило от Инь Яо в моменты целомудренной близости. Когда ему становилось особо тяжело, он начинал бессчетное количество раз благодарить себя за то, что хватило ума не раскрыть юноше свой взгляд на поступки Отца. Иначе его могли ждать неприятности, несравнимые со всеми прошлыми. Теперь Ифань избегал смотреть на Инь Яо, подвластный гнетущим чувствам. Его внимание вновь вернулось к окружающим, а подозрительность утроилась. Он все видел. И то, что советники недовольны переходом юноши «в собственность» Отца, и что им страшно, и что никто не рискует теперь лишний раз заговорить с фаворитом. А Ифань скрипел зубами, понимая, что Отец абсолютно недозволительно и безумно увлечен Инь Яо, раз поступился возможностью получать через него сведения. Никто не рискнул бы больше посягнуть на Инь Яо, ровно как и сам Инь Яо не имел права посмотреть на кого-то еще. Такая верность не была обязанностью телохранителя, но этого хотел Отец, и Инь Яо приходилось подчиняться. Ифань пытался вспомнить время, когда безропотно ждал своего часа, терпеливо и мудро, когда ему не нужен был ни Инь Яо, ни кто бы то ни было еще. Но не мог вспомнить. Философское спокойствие покинуло его. Он чувствовал себя брошенным, преданным, одиноким, а пустота в душе была поистине гулкой. Правота догадок Ифаня в очередной раз подтвердилась, когда Отец начал репрессии. Одного за другим на чистую воду выводили приближенных, большинство из которых, Ифань знал точно, в свое время развлекались с Инь Яо. И обвинения были столь тяжкими, что мраморные полы уже не раз окрашивались кровью. Ифань криво усмехался: что ж, Инь Яо действительно оказался полезен, с помощью него многое вскрылось. Однако дела клана все меньше интересовали Ифаня, и он равнодушно смотрел на красные лужи, и не особо интересовался теми, кто приходил на места убитых, хотя и не забывал следить за ними. Постепенно всю резиденцию начал охватывать страх. Все тряслись за свои жизни, опасаясь доноса, гнева Отца, злого пронзительного взгляда Инь Яо и апатии Наследника, к которому бесполезно теперь было идти за справедливостью. Поместье стало напоминать большую клетку, в которой заперто большое количество мышей и пара голодных котов. Атмосфера стала невыносимой, а другие кланы быстро почуяли ослабление в стане врага, хотя пока ничего не предпринимали. Ифаню, несмотря на всю его апатию, положение дел не нравилось, но и менять ситуацию он не пробовал. Несколько долгих месяцев протянулись унылой вереницей одинаковых в своей неприглядности дней. Ифаня начали мучить бессонница и мигрень. Он часто не спал, поскольку днем, глядя на Отца и следующую за ним опасную тень, не чувствовал себя человеком, и только ночью, избавленный от любой компании и напоминаний, понемногу оживал. В одну из таких бессонных ночей Ифань, вопреки своей привычке сидеть в спальне, вышел прогуляться по дому. Он неспешно брел по длинным коридорам и в какой-то момент очутился у покоев Отца. Он убыстрил шаг, чтобы миновать их скорее, но, почти пройдя, сбросил шаг, а потом и вовсе замер. Дальше по коридору от спальни Отца у окна стоял полуобнаженный Инь Яо. Босой, в одних штанах, с накинутым на голову обрывком тюли. Одной рукой он обнимал себя за живот, стремясь закрыть хотя бы часть тела от тянущего промозглого сквозняка, а пальцами второй запечатал губы, будто удерживаясь от слов. Он с глубокой задумчивостью глядел в окно перед собой, и в позе его виделось нечто ранимое и одинокое, но вместе с тем сильное и независимое. Ненавистный четырехпалый дракон щерился на Ифаня, но стоило юноше качнуться вперед, чтобы взять с подоконника оставленный там стакан воды, его оскал прикрыла тюль. Инь Яо сделал пару жадных глотков, заглянул на дно, покачал стакан, всматриваясь в колебания оставшейся воды, и, опершись о подоконник, с силой швырнул сосуд наружу. Звонкий колокольный звук разбившегося вдребезги стекла прогремел непозволительно громко. Ифаню казалось, он должен был перебудить весь дом. Инь Яо по пояс высунулся из окна, чтоб увидеть результат своего поступка. Он посмотрел вниз, потом немного в сторону и отрицательно помахал рукой – подал знак всполошившимся часовым, что все в порядке, как решил Ифань. Ифань сделал шаг по направлению к юноше, и в тишине шуршание ткани прозвучало достаточно громко. Инь Яо вздрогнул и резко обернулся к нему. Ифань оказался озадачен. Неужели юноша так крепко задумался, что не обратил на него внимания раньше? Насколько сильно, если его превосходные рефлексы не сработали? Ифань сделал еще несколько шагов, приближаясь, и юноша отступил от окна, чтобы ни его, ни рядом стоящего не было видно с улицы и с поста охраны у покоев Отца. Ифань не спешил начинать разговор, да у него и не было повода и слов. Он просто рассматривал парня перед собой. Могло бы показаться, что тот насторожен, но нет, это была лишь сосредоточенность. Инь Яо даже не ждал от него ни слов, ни действий и точно так же рассматривал мужчину перед собой. Ифаню зачем-то захотелось понять, как они смотрятся со стороны. У них небольшая разница в возрасте, но Инь Яо до сих пор сохранил подростковые черты, а он сам рано возмужал. Наверное, Инь Яо может показаться младшим братом, а Ифань его более взрослым и мудрым наставником. Вопиюще неверное представление, пусть и льстящее самолюбию. Ифань рассмотрел юношу целиком и добрался до его внимательных глаз. На удивление, прямой взгляд выдержать было легко. Ифань не испытывал ни привычной уже настороженности, ни ревности, ни чего-то иного отравляющего. Неурочный час встречи, непривычное место, почти запретное даже, и смывающий знакомое бесстрастный лунный свет дарили возможность хоть ненадолго освободиться от старого и посмотреть друг на друга заново. Ифаню захотелось услышать голос Инь Яо, потому что ему казалось, он должен звучать по-иному. Но для этого нужно было начать разговор, а ему ничего, кроме вопроса об обрывке тюли, наброшенном на голову, на ум не приходило. Ифань не хотел спрашивать, откуда он, потому что с близкого расстояния узнал полупрозрачную ткань, которая многие годы висела в спальне Отца. Главным образом, он не хотел нечаянно получить ответ на вопрос, как и при каких обстоятельствах тюль была порвана. Очень красивый, но мерзкий по обстоятельствам, в которых был добыт, трофей. Ифань всего на долю секунды, так, что даже не до конца уловил, представил, как полностью обнаженный разгоряченный Инь Яо лежит на темном паркете, в томлении прикрывает глаза, приотворяет манящие губы и бессознательно цепляется за низ струящейся тюли, свободно пропускающей лунный свет, что падает в комнату и позволяет разглядеть полное, через край, желание и страстные, но заботливые руки Ифаня на его груди… Захотел бы его Инь Яо? И чем отличается тогда Ифань от Отца и прочих, раз такие мысли приходят ему в голову? Даже в неясном освещении Ифань видел темные пятнышки на коже и мечтал вытравить каждое из них собственным поцелуем, полностью изгнать Отца, чтобы даже воспоминаний не осталось, чтобы каждая метка не уродовала, а украшала. А потом изящно расписаться на пленительной шее с молчаливого одобрения самого «заклейменного». Это было навязчивое подталкивающее безрассудное желание, от которого шумело в ушах, темнело в глазах и давило голову. «Ты настолько желанен, что мне плохо». - Инь Яо, - произнес Ифань и удивился тому, что вообще что-то сказал, однако произнесенное уже осело на слух, и слова нельзя было забрать обратно, - тебе не идет это имя. Оно красивое, но… какое-то не твое. Ифань обругал себя за очевидный бред и за то, что позволил себе открыть рот. Но, пожалуй, чушь была лучше, чем молчание. Инь Яо пару долгих мгновений смотрел в упор на Ифаня, болезненно царапая взглядом душу, а затем едва уловимо улыбнулся уголками губ. - Ты не высыпаешься? У Ифаня ушло некоторое время на то, чтобы осознать, что это действительно вопрос, а не констатация разнюханного факта. А ведь он так привык, что Инь Яо всегда рядом и присматривает за ним… Ифань молчал. Изнутри его подталкивало сказать «да», он уже был близок к этому. Одно слово восстановит доверие. Но он не позволил себе этого. Инь Яо понял, что ответа не дождется, отвел взгляд и зябко поежился, кутаясь в обрывок тюли – не бог весть какую накидку. Ифань почти бессознательно подумал о том, что ему и предложить-то нечего, кроме своей футболки, но это было бы совсем уж по-рыцарски. - Держись от меня подальше, - внезапно предупредил Инь Яо, - твой отец… он несколько… ты сам понимаешь. Если ему взбредет в голову, что ты якобы на меня нацелен… все может плохо кончиться. - Понимаю, - ответил Ифань. Ему было что еще сказать по этому поводу, но он боялся и чужих ушей, и, совсем немного, Инь Яо. – Ты тоже… не подставляйся. Инь Яо криво ухмыльнулся в пол, так, что в лунном свете, набрасывающем тени, лицо приобрело зловещее выражение. - Ты мягкий, - неожиданно высказался он, и непонятно было, звучит это как обвинение, констатация или же восхищение, - ты стратег, но не лидер. Ты, скорее, пастырь, и тебе бы не кланом управлять, а в сенате заседать. Ифань машинально нахмурился. - Что ты себе позв… - тут же начал он. - Не надо, - обессиленно поморщился Инь Яо, отгоняя неуместную воспитательную беседу. – Я, пожалуй, пойду. Он чуть ссутулился, не поднимая взгляда, прощально кивнул головой и, отвернувшись, побрел прочь от покоев Отца. Ифань невольно проследил за его босыми ступнями. Кафель в мертвенном лунном свете казался еще более холодным, чем был на самом деле. - Ты не собираешься обуться? – не выдержал Ифань. Инь Яо, не останавливая движения, покачал головой из стороны в сторону. - Я, знаешь ли, не хочу сейчас обратно, - тихо сказал он, и Ифань подавился собственными словами. Он взглядом проводил удаляющегося Инь Яо и развернулся в свою сторону лишь несколько минут спустя после того, как тот исчез за поворотом. Ифань на автопилоте добрел к себе в спальню и рухнул на кровать лицом вниз, только тогда позволяя себе скривиться от ярости, отвращения и бессилия. Он не мог помочь ни себе, ни Инь Яо. И даже единожды поддаться чувствам нельзя: Отец не простит. Он убьет их обоих: и блядскую игрушку, и строптивого сына.