главные три слова

Мелкий дождь окропляет рыхлую землю, а юная девушка, стоящая на коленках в луже, морщится. Поднимается с трудом и рассматривает поцарапанные и грязные коленки, надеясь, что никакого заражения не будет. Виолетта бредёт в сторону первой попавшейся лавочки и, наплевав на то, что она опаздывает в университет, усаживается на нее. Конечно, сиденье мокрое, но она и так промокла, так что без разницы. Малышенко салфеткой вытирает ноги и хмурится, видя вместе с грязью кровь. — Дура неуклюжая. Бормочет себе под нос ругательства, понимая, что на учебу придет грязная, словно свинья. По-дурости юбку надела и испачкала, на что вообще рассчитывала? Виолетта опоздала на пару на двадцать пять минут. И, по сути, ей плевать, ничего важного она не пропустила, но зато сразу же, стоило войти в зал физкультуры, она получила насмешливые взгляды. Малышенко никогда не была звездой. В школе общалась со многими, но после того, как ее мама повесилась, замкнулась в себе и потеряла друзей. Заикание, появившееся на фоне стресса и ставшее постоянным, отпугивало. Над ней стали смеяться. Конечно, было смешно наблюдать за тем, как ребенок, потерявший родителя, краснеет и пытается что-то объяснить, но из его рта вырываются дрожащие ломанные фразы. Именно тогда Вилка поняла, что она одна. Абсолютно. Виолетта молча проходит в раздевалку и достает из рюкзака форму. Стягивает футболку с юбкой, как дверь резко распахивается. Малышенко пытается прикрыться, когда видит телефоны в руках однокурсниц. — Ну чего стесняешься? Давай, заика, руки убери. Может у тебя вместо голоса хоть сиськи есть? От такого Вилка хочет то ли расплакаться, то ли подраться, но в одном белье это будет слишком смешно и позорно. Малышенко двигается к стене, пытается схватить свои вещи, но их нагло отбирают. Виолетта видит вспышки, ее фотографируют и ей хочется накричать, но она не может. Иначе она будет опозорена окончательно. — Давай тебя вообще разденем, а? Пацаны обрадуются. Вилка думала, что подобная жестокость только в школе встречается, но нет. Она пытается отбиться, когда цепкие руки двух однокурсниц сжимают ее запястья, а третья наводит камеру на лицо, пытаясь расстегнуть лифчик. — Что здесь происходит? Холодный голос, заставивший вздрогнуть и ошалело уставиться за спину мучительницы с телефоном. Виолетта видит незнакомую девушку. Блондинка, высокая, с пирсингом губы, выглядевшая довольно сильной. Брюнетка, что продолжает наводить камеру на почти обнаженную Виолетту, улыбается сладко, словно уже решив соблазнить новенькую: — Мы шутим. Она… Ну, эта девчонка, она… Особенная, понимаешь? Наша звёздочка. От хватки и от длинных ногтей запястья болят. Малышенко кусает губы и краснеет. Как же стыдно, черт… — Это не смешно. Это насилие. Фото удалите. Увижу где-то — привлеку за распространение порнографических материалов. Алиса, которая и является зачинщицей всех таких ситуаций, покрывается румянцем. Хмурится и показательно удаляет фотографии даже из корзины, а затем, бросив ненавидящий взгляд на Виолетту, уходит. Та ощущает, как плечи начинают дрожать. Глаза наполняются слезами, она отворачивается и пытается натянуть обратно юбку дрожащими пальцами. — Эй… Ты не виновата. Такие, как они, выбирают жертву и добивают ее. Давай помогу? Горячие пальцы мягко касаются плеча и разворачивают. Темно карие глаза всматриваются в заплаканные зелёные: — Не бойся, не обижу. Малышенко кусает дрожащие губы и молчит. Такая забота кажется и глотком воздуха, и глотком яда. Искалеченная душа не верит, что ей не сделают сейчас больно. Ей помогают одеться. Виолетта всхлипывает и вытирает лицо. Она слышит свисток учителя, но не выходит, как и девушка. Она представляется: — Я Кира. А ты? Малышенко открывает было рот, но не может. Та услышит дефект речи и будет смеяться. Вилка мотает головой и, включив телефон, пишет в заметках: Виолетта. Можешь звать Вилкой. Спасибо огромное. Я бы не справилась. Медведева читает это и заботливо поправляет волосы Малышенко. Внезапно в ее глазах мелькает какая-то странная эмоция, может быть даже печаль, но она быстро пропадает. — Будем сидеть вместе, Вилка? Виолетта кивает. Она не может отказаться от защиты. От такого тепла. *** Внезапно учиться становится легче. Малышенко понимает, что мысли о том, что каждое утро нужно вставать в университет, больше не заставляют переживать. А сердце трепещет, когда на телефон приходят сообщения. Заботливые, нежные, иногда до безумия смешные. В университете перестают докапываться. Видя, что ее оберегает довольно популярная новенькая, которая обзавелась поддержкой старшекурсников, к ней стало меньше негативного внимания, словно Кира ее карму очистила. И, наверное, Виолетта совершила ошибку, когда в два часа ночи, листая переписку с уже заснувшей Медведевой, поняла, что влюбилась. Окончательно, бесповоротно. Что ощутила вдруг, как хочет новую встречу, как хочет снова обнять, услышать свежий аромат. На следующий день Малышенко надевает черные джинсы и белую футболку. Она бы хотела надеть платье, правда, но, вспоминая, что с ней делали однокурсники, понимает, что это будет опасно. Вдруг Кира не сможет помочь? Вдруг… От волнения в горле пересыхает, и Вилка тушит сигарету носком ботинка. Она стоит около университета и верно ждёт Медведеву. Увидев ее, такую красивую, одетую в брючный костюм, девушка теряется. Щеки краснеют. Малышенко облизывает губы, растягивает их в улыбке и тянется к объятиям. Кира никогда не отказывает в прикосновениях, она прижимает Виолетту к себе и гладит по спине: — Ну привет, Ви. Пойдем, да? У нас сейчас зарубежная литература, сядем вместе? Каждый раз Вилка кивает. Нет ни раза, когда она отказывала, поэтому, возможно, спрашивать глупо, но Медведевой важно знать, что та хочет сесть рядом, быть ближе. — Ты прекрасно выглядишь. Сходим в кино? Давно хотела, но одной как-то… Одиноко, что ли. Или ты не любишь кино? Малышенко спотыкается и прижимается ближе к Кире. Она улыбается и глупо моргает, а затем кивает, показывая большой палец вверх. Медведева выдыхает. Она поправляет чужие распущенные волосы, заправляет за уши, заставляя следить за каждым движением совершенно восхищённо… — Ну… Ох. Я тебя слишком много трогаю, да? Прости, у меня такой тактильный голод сейчас. Сама того не понимая, Кира развязала руки влюбленной Виолетте, ведь уже в аудитории она трогательно прижалась боком к чужому боку и положила голову на плечо Медведевой. И плевать на перешептывания, на косые взгляды. Смысл имеет только тепло, исходящее от сильного тела рядом. Только взгляды Киры, потому что в них нет злости. Только полное принятие. *** Повседневность становится не гнетущей, а приятной. И каждое обычное действие обретает больший смысл, чем вся жизнь Малышенко. Чем каждое действие до знакомства с Кирой. Та помогает жить лучше. Они ходят в музей, ездят в городской парк, на набережную… И после каждой прогулки, уставшая и растрепанная, Вилка счастливо улыбается, прикрывая глаза и вспоминая взгляды Киры, прикосновения. Малышенко до сих пор не решается заговорить, не решается показать, как сильно она заикается. Но Кире, кажется, и без слов нормально. Она выглядит каждый раз такой потрясающе очарованной, что Виолетта вдруг начинает любить себя. По кусочку, по крупице… Кира даёт чувство защищённости. Чувство нужности. Даёт заботу и… Разве можно не влюбиться? Как не влюбиться в того, кто всегда рядом, кто прижимает ближе и шепчет самые приятные слова за всю жизнь? — Вил, давай пикник устроим? На неделе обещают тепло, можем посидеть в парке на траве… Медведева с улыбкой зажимает между губ сигарету и сначала Малышенко теряется, наблюдая за красивыми губами, которых хочется коснуться, но затем, покраснев, улыбается в ответ и кивает. Кира выдыхает и спрашивает заинтересованно: — А будешь свободна… Сегодня? Слушай, я просто… правда хочу посидеть с тобой так. Мне нравится приходить в гости и приглашать тебя, но… Хочется особенного. Виолетта краснеет сильнее. И ей очень хочется спросить, свидание ли это, но стыдно. Да и написать такое… Вдвойне стыднее. Девушка только кивает, облизывая губы и собираясь явно нарядиться. С Кирой хочется быть красивой. С Кирой она чувствует себя красивой. *** Сборы слишком судорожные. После учебы Малышенко не успевает даже поесть, ведь ей нужно помыть голову, побрить ноги, обязательно принять душ с вишнёвым гелем и… От нервов девушка разбивает любимую кружку. И, кусая губы, собирает осколки, оставляя мокрые следы от ног на полу. Почему-то она уже считает это свиданием, хотя Кира про это не сказала. И почему-то это заставляет безумно переживать и буквально задыхаться. Вдруг она будет слишком неуклюжей? Вдруг она испортит их нежные отношения тем, что ей хочется большего? Так много «вдруг», так много тревоги, ведь ей не плевать. Медведева ей безумно нравится. В семь вечера Кира звонит ей и просит спуститься. Виолетта, натянувшая в итоге красное платье, которое купила специально для чего-то подобного, в надежде, что однажды у них с Медведевой все получится, счастливо улыбается. Ну, в надежде, что у них будет романтика. Малышенко тщетно пытается красиво устроить объемные волосы на голове, но не выходит. Они лежат так, словно Вилка с мокрой головой удачно заснула, но времени на плойку нет, как и на любые другие манипуляции. Собрать красиво в хвост не получится, поэтому она вылетает из дома, натянув неудобные каблуки и едва не сломав ногу на лестнице. А около подъезда стоит чудесная Кира. Кира, у которой в руках огромный букет белых… лотосов? Виолетта не уверена, она в цветах не сильна, но букет выглядит прекрасно. Конечно, не прекраснее Медведевой. Покраснев буквально до ушей, Малышенко подходит к девушке и улыбается. Та улыбается в ответ и протягивает цветы: — Привет, ты… Прекрасно выглядишь. Немного не для пикника, но… Чудесно. И… Вот. Цветы. Вилка принимает цветы и бережно прижимает к себе, а Кира, почесав затылок, открывает дверь, приглашая Виолетту забраться в машину. Они едут в комфортной тишине. Малышенко любуется спокойным лицом Киры, ее прекрасными чертами и… ещё в пятнадцать она даже представить не могла, что будет считать любовью нежность. Не страсть, не желание обладать, не ревность. Нежность. Нежность — это про Киру. Не сразу такое можно сказать, конечно, та выглядит грубовато, но внутри она явно очень нежная. Виолетта гордится тем, что может видеть эту ее черту. В парке, где солнечно и довольно многолюдно, Медведева ведёт Малышенко через какие-то тернии в укромное место, чтобы им не мешали. И уже на просторной поляне они начинают раскладываться. Кира стелит большой плед на траву, по краям укладывает вещи, а на середину ставит еду: две пиццы, персики и абрикосы, клубника, сок, вода и кола. Вилка со смущением ставит рядом две пачки конфет, потому что стыдно. Из-за спешки она даже ничего не купила. — Эй… Вил, все ок? Не любишь то, что я принесла? Может аллергия на что-то? Солнце светит на лицо Медведевой и сердце у Виолетты бьётся ещё быстрее. Она мотает головой, улыбается и уже привычно пишет в заметках: все в порядке! прости, просто я не успела ничего купить. стрёмно, что только ты вложилась (( Выражение лица Киры меняется. Она растягивает губы в заботливой улыбке: — Ты чего? Я же пригласила. Да и… Ты вложилась самым прекрасным в нашу прогулку — ты согласилась. Малышенко отводит взгляд и садится, стянув туфли. Ноги болят, но это ничто по сравнению с тем, какие чувства она испытывает. Кира садится напротив и улыбается. Смешно жмурится от солнечных лучей и говорит что-то о том, что нужно было взять пляжный зонт, но Виолетта не слышит. Не слышит за звоном в ушах от восхищения, от влюбленности. А затем они едят. Едят вкусную пиццу, пьют персиковый сок, смотрят друг на друга, общаются с помощью заметки и голоса Киры и… Малышенко хочет плакать, когда становится холоднее и когда комары начинают сильно кусать. Она нехотя поднимается, помогая убрать вещи и собрать мусор в пакет, ведь они не свиньи, а Кира вдруг подходит ближе. — Виолетта, слушай, я… Я давно хотела сказать, ты… Нравишься мне. Ты понравилась мне ещё давно и я… Я переживала, боялась, но… Сейчас ты такая… Идеальная. Виолетта не может ответить словами, передать все, только прижимается ближе и целует, жмурясь и сжимая плечи Киры. И нежные движения языка совершено не пошлые, нет, они… Настолько правильные и в нужное время… Не хочется разъезжаться, Вилка хочет пригласить Киру к себе и просто почувствовать себя ещё больше любимой. Но разум подсказывает, что у них ещё есть время. *** — Она тебя два года гнобила, Кирюх, ты забыла? Такую дичь всем про тебя твердила… Ты ей отомстить хочешь? Трахнуть и бросить? Захарова смотрит на школьную подругу шокированно, выдыхая клубки дыма. Кира качает головой: — Конечно нет. Крис, я выросла, она тоже. Благодаря тому, что было, я стала той, кем я являюсь сейчас. Я не могу сказать «спасибо», но меня в моей жизни сейчас всё устраивает. А Виолетта… Ей тоже тяжело. И я люблю её. Кристина смеётся: — Карма есть, значит? Я рада. А она чё, того? Не помнит тебя, или помнит и ей похуй? Медведева закатывает глаза: — Она не помнит, а я не собираюсь напоминать. Прошлое в прошлом. Крис заинтересованно уточняет, пододвигаясь ближе: — Даже несмотря на то, что это прошлое заставляло тебя страдать годами? Кира кивает. Сейчас она другая. Сейчас в ней вырос твердый стержень и она точно не даст себя в обиду. А тогда… Тогда они были просто детьми. А дети из-за родителей бывают слишком жестоки. *** Кира сжимает в пальцах лямки рюкзака и медленно проходит в класс. Ей четырнадцать, волосы темные, а на бровях шрамов ещё нет. Привычная школа, привычный класс, а также привычная… — Медведева, тебе снова одежду кто-то отдал? Кофта грязная. Или сама нашла на мусорке? Виолетта. Яркая, веселая, всегда со смешинками в зелёных глазах. Красивая и жестокая. Буквально душа компании, в которой для Медведевой нет места. — Нет. Отвечает просто, усаживается за свое место и старается игнорировать довольно громкие грубые слова за спиной. Она-то знает, что каждое жестокое слово лишь показывает, что Малышенко тоже из неблагополучной семьи, хоть сразу и не скажешь. Даже в четырнадцать Кира знает, что обижаться глупо. Да и спустя год примерно одинакового отношения уже не так обидно. Уже привычно. — Медведева, может спиздишь для меня ответы на контроху? Малышенко садится рядом и от нее пахнет дешёвыми сигаретами. Кира молча листает учебник по биологии, думая о домашке, которую сделала не полностью… — Э, я с тобой говорю! Блять. Виолетта нагло вырывает учебник и бросает его своей подруге. Кира вздыхает: — Нет. Тебе надо — ты и воруй. А я не хочу. Я биологию и так знаю. Малышенко цокает. Цокает и, зная, что Кире придется покупать новый учебник на свои деньги, рвет его. Листы падают на пол, а обложка отлетает в сторону доски. После этого дома ей сильно достается, ведь восемьсот рублей на дороге не валяются. И Кира правда не злится. Не злится на то, что ее толкают, на обзывательства. И если в тринадцать она горько плакала перед школой почти каждый день, то сейчас она не чувствует расстройства и боли. Только думает внезапно, когда видит Виолетту в платье на дискотеке, что, кажется, лесбиянка. И убеждается в этом, когда впервые целуется с лучшей подругой из другой школы, с Кристиной. *** Малышенко немного переживает, когда понимает, что пришло время для их сближения. Она давно не занималась сексом, ещё со времён старшей школы, поэтому волнение присутствует. А ещё воодушевление, ведь Кира выглядит как мечта, ведёт себя как мечта. Такая красивая, такая заботливая, что даже мысли нет отказать. И на руки подхватывают ее, опуская на кровать, когда они остаются одни. И даже комната похожа сейчас на подростковую фантазию: розовый неоновый свет, аромат роз, что лепестками лежат на полу… Нежные поцелуи, точные взгляды, умелые пальцы, снимающие белье и одежду. Малышенко краснеет, но податливо разводит бедра, позволяя гладить, щупать. — Ты самая красивая, Вил. Самая лучшая. От этих слов тепло, очень. Виолетта выгибается и бесшумно стонет, когда её касаются прямо там, где влажно и жарко. Нежные поцелуи спускаются по шее вниз, к аккуратной груди. Медведева обводит языком твердый сосок и опускается ещё ниже. Прикусывает зубами плоский дрожащий живот и наконец дышит горячим воздухом на промежность. Первые мазки встречаются дрожью и зажмуренными глазами. Виолетта прогибается, разводя бедра шире, позволяя облизать-коснуться-проникнуть вглубь самой души и оставить там самый большой след. Кира шепчет: — Вкусная. Сладкая. Любимая. И плакать хочется от этих чувств, от того, что это правда. От того, что ее, наконец-то, любят. И что о ней заботятся так, как она, видимо, заслуживает. Нежные пальцы входят медленно. Растягивают, дарят приятные ощущения и заставляют извиваться на мокрых от пота простынях. Виолетта кончает, смотря Кире в глаза. Красивая, такая, что Медведева сжимает бедра и сдерживает все свое возбуждение. А затем потрясённо охает, ведь они меняются местами. *** Они живут маленькой семьёй, когда Медведева решается. — Слушай, Вил… я боюсь, что ты узнаешь об этом не так, как нужно, поэтому… Я хочу тебе рассказать кое-что. Кира присаживается рядом с Малышенко на диван, на котором та сидит, обнимая коленки. Видит кивок и вздыхает: — Мы, на самом деле, давно знакомы с тобой. И я понимаю, почему ты забыла. Я не была яркой, я… Была немного серой мышкой. Да и имя поменяла… Виолетта замирает и с растерянностью вглядывается в уже родное лицо. В карие глаза, в широкие брови… И вдруг отшатывается, прижимаясь к спинке дивана. Мотает головой и одними губами шепчет «нет». Но уже узнала. Как она не узнала? Тонкие губы, брови, едва заметные черные чёрточки в глазах… Как? Медведева видит слезы, что текут по щекам у Малышенко и тут же жалостливо изгибает брови. Берет за руки и с нежной улыбкой шепчет: — Э-эй. Малыш. Я не злюсь. Я не обижаюсь. Я тебя сразу узнала, понимаешь? И… Я тебя полюбила. Правда. Прошлое в прошлом, нам с тобой нужно строить настоящее и немного задумываться о будущем. От такого Виолетта плачет только сильнее. Она всхлипывает и опускает голову, лбом утыкается в чужое плечо, молчит. А Кира говорит за них обеих: — Ты была ребенком, как и я. Я никогда не злилась. Ну, не считая подросткового возраста. Когда перешла в другую школу, то забыла. Затем они пьют ягодный чай, который чуть успокаивает слёзы Виолетты. И та, открыв заметки, пишет: мне очень жаль. очень. летом, после школы, моя мама повесилась, и я начала заикаться. это моя карма. Ее сжимают в крепких объятиях, пролив чай на белую скатерть. Медведева упрямо шепчет: — Это не карма. Мне пиздец как жаль, малыш. Ты не заслуживаешь этого. Никто не заслуживает. Давай просто жить дальше? И это правда кажется прекрасной идеей. Самой лучшей. Хоть будет тяжело, хоть страшно… *** — Я люблю тебя. Первые слова без дрожи, спустя полтора года терапии. И хриплое, счастливое и дорогое: — А я люблю тебя.