Amicitia semper prodest, amor et nocet

      В общежитии всегда было уютно, Джинхён знал это, но прямо сейчас так же и ненавидел всей душой. Ему хотелось включить какой-то альбом с грустными песнями и слушать днями напролёт, лёжа в постели и с чистой совестью, подстать атмосфере аудиотреков, утопая в ненависти себе. Впереди был долгожданный недельный отпуск, все парни разъехались по домам, поэтому в общагу Джинхён не спешил, попутно пиная все мелкие камушки, попадающиеся по дороге, тем самым пытаясь отдалить момент возвращения в тёплое место, которое он сию минуту же испортит своим хмурым настроением.       Опустевшая прихожая встречает его полнейшей, хоть оба глаза и зрение с громадным минусом выколи, темнотой и на душе становится даже как-то спокойно. Не хотелось бы испортить кому-то настроение своим угрюмым видом, беспокойство о себе Джинхён ненавидел больше всего на свете.       Поставив обувь на высокой подошве на нижнюю полку шкафчика, парень выключает фонарик на телефоне и слышит грохот неизвестного происхождения из глубин квартиры. — Доброе утро, Джинлин! Ужинать бегом! Я сейчас всё разогрею.       На часах два ночи, Янлину только исполнилось семнадцать, он уже три года живёт один в другой стране, и вместо холодного одиночества его встречает тёплая улыбка хёна, способная пробить вечно отстранённого парнишку на слёзы.       Бонхва не дёргается, когда друг налетает на него с объятиями, он ничего не говорит, только гладит расчувствовавшегося Янлина по голове, так и продолжая молчать.       У Джинхёна был старший брат, но порою ему казалось, будто тот был фальшивым, и сейчас, стоя в объятиях одногруппника, он лучше всего понимает, что настоящий брат сейчас был перед ним.

***

      На часах 14:03, Джинхёну скоро будет девятнадцать, и сейчас, даже находясь в компании своих самых близких людей на свете, он с ужасом понимал, что общежитие перестало быть уютным. Словно Бонхва со своей смертью унёс всё тепло не только из этой скромной квартирки, но и из целого города, и, возможно, даже страны.       Ёнчжа вынес из своей с Араном и Ынхе комнаты несколько больших подушек и разложил по полу, оставив по центру лишь пустой круг. Никто не стал жаловаться на «холодный пол», «жестокое отношение лидера» и «глупые попытки создать ламповость», как это было раньше, все молча, без лишних слов, уселись на подушки и опустили глаза в пол. По крайней мере именно так поступил Джинхён, стоило Ынхе положить руку на его колено в ободряющем жесте. — Пора прекращать, — мягкий и всегда мелодичный голос Виена разрезает воцарившееся молчание и ударяет прямо по барабанным перепонкам так сильно, что Ынхе на секунду жмурится.       Нужды уточнять не было. Все и без того знали, что именно нужно было прекращать, и никакие слова не могли бы в должной мере передать все чувства, которые Виен испытывал, произнося их.       Джинхён всегда думал, что Виен относится к Бонхва как к глупому младшему, которого больше других нужно упекать, так как тот речь не фильтрует никак совершенно, но Джинхён никогда не забудет тот телефонный звонок, раздавшийся ночью, когда он уже несколько дней находился в Китае. Он никогда не сможет забыть день, когда узнал, что всё это время Виен был влюблён в Бонхва. — Мы с Ёнчжа разговаривали с директором на днях, — продолжает парень, и голос его даже не дрожит. Порой Янлину казалось, что фраза «я думал о том, чтобы уйти с ним, прошу, прости, Хён-а» ему приснилась, а не была сказана однажды Виеном, но стоило парню поднять голову и взглянуть на одногруппника, как он сразу понял, что всё это никогда не было сном. Снова этот взгляд. Такой же был у Виена на похоронах. — и он сказал, что наш перерыв затянулся. — Он что, шутит? — изумлённо, даже с какой-то злобой, хрипло спрашивает Аран, но Ёнчжа лишь качает головой: — У компании меняется руководство, — говорит он. Никакого лидерского наставляющего тона, только страх и неуверенность, которые, как все думали, были Ёнчжа не присущи. — не сейчас, позже, и нынешний директор, возможно, и понимает всю ситуацию, — вряд ли, думает Джинхён, однако перебивать не спешит. — но новый может быть более строг, а к перерыву группы может отнестись как к её распаду.       Вот оно что. Джинхён ожидал того, что сейчас кто-нибудь поднимется с места и возразит, скажет, что никакому распаду не бывать, но никто так и не осмелился сказать хоть что-то в ответ на новость. Все уже давно думали, что это конец.       Виен с Ёнчжа переглядываются и тоже замолкают, очевидно решив дать остальным время на размышления. Казалось, что никто на самом деле не пытался по-настоящему подумать над окончательным решением, будто выбор был уже давно сделан и не подлежит повторному рассмотрению. Что вообще они могут сделать, когда их всего семеро?       Джинхён практически не думал о возвращении к карьере. Его мало волновали слова фанатов, пытающихся дописаться до парней через их общих аккаунт, и особо не тревожила общественность со своей возможной «бурной реакцией», как любили писать СМИ. Прямо сейчас Янлин смотрел на чужую руку на своём колене и думал о том, что отдал бы всё на свете только за то, чтобы вернуться назад во времени и снова вот так вот сидеть в кругу ребят, да неловко переглядываться с Ынхе как влюблённый идиот. Только всё уже слишком сильно перевернулось.       Джинхён открывает рот, чтобы поделиться своими мыслями, но его, совсем не вовремя, опережает Наэми, и, только услышав первые слова его предложения, Джинхён понял, что даже боится взглянуть на него. — Может это и есть распад?       Никто не возражает. Даже Ёнчжа с Виеном ответить ничего, поэтому Наэми продолжает: — Когда мы начинали, нас было восемь. Сколько бы нас ни было в предебюте, в итоге ушли все кроме нас восьмерых, и справедливо ли будет сейчас вычёркивать его из группы, если он, по сути, всех объединил. Вы думаете, мы с Джинхёном бы поладили, если бы не он? Да Джинхён придурок последний, я бы ни за что с таким как он общаться не стал по своему желанию, и он, я уверен, тоже. Мы близки с ним и Гынсу-хёном только из-за него, и я правда не думаю, что мы имеем хоть какое-то право продолжать другим составом.       Аран отвернулся, и Джинхён был в шаге от того, чтобы повторить за ним. Глаза защипало с такой силой, словно туда песка насыпали, и с каждой секундой становилось только хуже.       Наэми был прав абсолютно во всём, и вряд ли хоть кто-то имел право с ним не согласиться. Слова лучшего друга всегда будут наиболее правдивы. — С другой стороны, — по ощущениям прошло минут пятнадцать, если не больше, когда Виен вновь заговорил. — разве мы можем завершить то, ради чего он так старался?       В следующий раз, когда Джинхён поднял взгляд на друзей, Наэми сидел напротив него с запрокинутой головой, старательно сдерживая слёзы. Только заметив это, сидящий рядом Гынсу заключает его в объятия, и спустя долю секунды на его кофте появляются мокрые следы от чужих слёз. Всё это время, крепко хватаясь за друга, как за спасательный круг, Наэми не переставал что-то тихо шептать, в то время как Гынсу только и мог, что кивать, соглашаясь с ним, хоть и сам был в шаге от того, чтобы дать волю эмоциям.       Лишь через час, когда все серьёзные размышления было принято отложить на завтра, чтобы на свежую голову совместно принять окончательное решение, Джинхён узнал, что всё это время, находясь в объятиях Гынсу, Наэми шептал «мы не можем».       Выбор был сделан. Голос одного человека стал причиной согласия всех остальных.

— Источники сообщают, что видели Кан Ынхе и Ян Джинхёна возле здания компании Lastnot, может ли это означать о возможном возвращении группы?