Минус один

- Я думал, будет дождь, - Дрейк поднял голову, провожая взглядом тяжелую серую тучу, сквозь которую пробивались тусклые солнечные лучи. Холодные и неласковые, скорее противные, чем мягкие и согревающие. Солнце в Готэме, как и все остальное в этом городе, было отравлено ядовитыми испарениями, чужими слезами, проклятием безнадеги, поэтому не стоило ожидать от него какой-либо милости. И все же пришлось приложить руку ко лбу козырьком, когда светящийся диск показался на сером небосклоне. – Народы Охибва считали, если погода портится в этот день, значит, ушел хороший человек. Наверное, для Готэма эту погоду можно назвать испорченной? – говорил Тим очень тихо, его голос сипел – связки еще не до конца восстановились. - По-моему, они говорили о дожде, - перебил его Джейсон. – А если тут вовсю солнечно, вероятно, говнюком он был тем еще. Хотя нет, без всяких вероятно. Дрейк шикнул на Тодда, призывая заткнуться, но вместо этого Колпак разошелся больше прежнего. - Согласись, ты ведь в первых рядах считал его мерзким маленьким говнюком, а? Разве ты не должен сейчас распивать шампанское и праздновать день освобождения от гнета мелкого крысеныша? Черт… - Джейсон яростно потер указательным пальцем уголок правого глаза. – Кажется, я буду по нему очень скучать. Тим не удостоил словесный выпад ответом и задержал дыхание, почувствовав, как затряслись руки. Он даже предположить не мог, что мальчишка хоть когда-нибудь смог бы вызвать в нем эмоции, подобные этим: горечь, сожаление, боль, отчаяние. Но мальчишка смог, оставив Дрейка с этим грузом один на один. - Грейсона до сих пор нет, - заметил Джейсон. Его дрогнувший секунду назад голос вновь пришел в норму и звучал скучающе-буднично. – А ведь у него подобные мероприятия могут войти в привычку. Он бы мог назвать их «Минус один» или в этом духе. Ну, если ты тоже решишь приобщиться к этой эстафете, - Тодд повернул голову и посмотрел на Дрейка. В глубине его глаз плескались безумие и страх. – Я не буду плакать над твоей могилой, птенчик, но если тебе хватит глупости подставить свою задницу под удар, усеки, я достану тебя с того света, вспорю твое тщедушное тельце, обмотаю твоими же кишками и закопаю, пока ты еще будешь живчиком. А чтобы тебе лежалось лучше, нассу на твое надгробие. - Спасибо, Джейсон, моча на моем надгробии более всего остального заставит меня быть осторожнее, - Дрейк отвернулся, чтобы не показывать Колпаку свои слезы. Не хватало еще получить и на это порцию оскорблений. - Но Грейсон все равно придет. Не может не явиться, только если не вскрылся от горя, - хрипло продолжил Джейсон. Он не слышал, что говорил ему Тим, и говорил сам с собой, все глубже погружаясь в собственные воспоминания, когда раздирал плотный бархат и расцарапывал твердое дерево, отчаянно прорываясь на свободу. Кажется, бархат был красным, или красным он был от крови из раненых в этой борьбе за свободу пальцев – под крышкой гроба все было одинаково черного цвета. Гроб стоял на двух подставках возле вырытой могилы и все еще был открыт. Рядом были установлены несколько раскладных стульев, но только один из них сейчас был занят. Брюс сидел возле гроба, упираясь локтями в колени. Он смотрел себе под ноги и не двигался, словно уже окоченел. До церемонии Брюс обдумывал свои прощальные слова: будет ли просить прощения, может, пообещает или вспомнит что-то по-настоящему важное только для них двоих, и стоило оказаться в непосредственной близости от гроба, как абсолютно все слова исчезли. Он сидел так уже довольно долго: свечи, оставленные Альфредом возле еще не установленной плиты, почти истаяли до конца, - и просидел бы еще столько же, а может, и дольше, но здравый смысл требовал закончить это все прямо сейчас. Брюс поднялся и подошел к гробу ближе. - Пришло время прощаться, Дэмиан, - спокойно сказал он, глядя на неподвижно лежащего на подушке из красного бархата сына, и внезапно вцепился в край гроба, с силой сжимая бортик. – Но я не могу. Не могу тебя отпустить! Он склонился над сыном, касаясь лбом его ледяного лба, задыхаясь от ярости и отчаянно пытаясь взять себя сейчас в руки. - Обещаю… - Брюс зашептал все то, что не мог произнести до этого. Все, что накопилось внутри, все, для чего теперь было поздно, все, что он, пусть и не признаваясь в этом, неистово желал еще когда-нибудь сказать. Каждое слово вырывалось наружу из глубины сердца, оставляя после себя огромную зияющую рану. Он не слышал собственных слов – кровь стучала в ушах – но продолжал говорить, будто желал тем самым разбудить Дэмиана, надеясь, что вот-вот сейчас тот поднимет веки и посмотрит на отца укоризненно, совсем по-взрослому сдвинув брови, возможно, даже отстранит от себя, избегая близости, и скажет чуть хрипло: «Уже встал». Но этого не происходило, и Брюс зажмурился, теперь безуспешно заставляя проснуться себя. Он всем сердцем желал, чтобы подобное было возможно, он бы многое за это сейчас отдал. Он бы отдал за это всё. Брюс отстранился, коснувшись напоследок губами лба, обошел гроб, чтобы закрыть его, и замер, остановившись у ног мальчика. Белые шнурки, развязанные, как обычно, выглядывали из-под строгих черных брюк костюма, обвивая щиколотки, как маленькие змейки. Словно бы и не изменилось ничего, и мальчишка в очередной раз пренебрег потратить чуть больше времени на подобную мелочь, не позволяющую забыть, что под маской Робина скрывается ребенок. Брюс немного подтянул концы шнурков, сжимая их между пальцев. - Спи спокойно, Дэмиан. Узел, которым он завязал немного потертые красные кеды, уже не распустится никогда.