Я выучил для тебя французский

"Король-Солнце" был в самом разгаре – мюзикл, как ни удивительно, нашел своего зрителя, вовлекая себя в бесконечную череду выступлений. Само собой, одного Парижа быстро стало мало, и мюзикл, наконец, выехал на гастроли. Несколько выступлений на севере страны, а позже - потихоньку вниз по карте, пока слегка уставшая труппа не добралась до Ниццы. Пусть пока это недалеко, пусть турне только по стране, но труппа была в восторге – покататься по Франции, выступать на волне славы, энтузиазма, триумфа - это все больше походило на приключения, чем на работу. Все силы, вкладываемые в репетиции, эмоции, переживания – все это оставалось на сцене за закрытыми дверьми, и усталые, но счастливые актеры разбредались по гостинице, чтобы, несмотря на позднее время, собраться и погулять по улицам морского города, а возможно, просто завалиться в ближайший бар и обсудить мелочи и впечатления от турне. Сегодня был особенно сложный день. Последний день, перед тем как отправиться назад в Париж: выступление, а сразу после – интервью и автограф-сессия для настойчивых фанатов. На отдых оставалась всего лишь ночь, и утомленные актеры тратили ее кто как мог, чтобы насладиться последними часами, отведенными им в Ницце. Мерван Рим не был исключением. Настроение было замечательным, и они вместе с Муаром отправились в ближайший паб, чтобы отметить окончание гастролей. Бар был маленький, явно непредназначенный для туристов, будто скрытый от чужих глаз, хотя расположенный почти в центре города, и Риму оставалось только удивляться, откуда Маню знал о подобном месте. Стены, расписанные в стиле 60-х, пластинки, высокая барная стойка со стульями на длинных ножках, на один из которых хрупкий Маню запрыгнул буквально с разбега. Но главное – музыка. Живая, настоящая, немного нелепая, но честная. Юные музыканты, да и просто желающие, выходили к стулу, стоящему в углу, и пели... Свои произведения, чужие, под гитару или а капелла. Это придавало месту какой-то особенный шарм. Самое интересное – «открытый микрофон» не пустовал, как это бывает в таких местах. Мерван сел рядом с другом. По залу лилась медленная мелодия, девушка с длинными черными волосами старательно тянула ноты, возможно, не слишком удачно, но очень искренне. Муар заказал обоим пиво. Выпили, не говоря ни слова, Мерван был где-то в своих мыслях, а Муар в течение всего дня был каким-то притихшим. Они не особо близко дружили, но достаточно для того, чтобы молчание не создавало дискомфорт. - Хочешь домой? – голос Маню чуть дрогнул, прерывая молчание. Мерван растерянно посмотрел на друга и кивнул, соглашаясь. - Будто ты не хочешь… Все устали, будет время отдохнуть. - Не-а… Не в этом дело, – француз улыбнулся задумчиво, не так, как делал это на сцене, а лишь слегка приподнимая уголки губ. А потом удивленно признался: – Там Кристофа нет… Рим засмеялся, хлопнув коллегу по плечу. Мысль показалась ему нелепой. - Что за бред, ты еще столько не выпил! Конечно, Маэ тоже вернется в Париж. Куда ему деваться-то? Муар закусил губу и отрицательно мотнул головой. Они никогда не говорили с Римом по душам, но мысль никак не давала Маню покоя, и желание признаться взяло верх. - Понимаешь, у него там любовь, Сэррон… Она хорошая, – быстро поправился француз, – но для меня там его, считай, нет, – Муар тряхнул головой, отгоняя мысли. – А, к чертям! Давай, напьемся? Мерван опешил - Муар всегда отказывался от алкоголя: на праздниках, когда они отмечали начало турне, на днях рождения… а тут сам предложил? Рим неуверенно согласился. Мысль никак не формировалась в голове. Муар и Маэ вместе?.. Нет, он, наверное, неправильно понял. Бред… И они выпили. Одну, а потом еще одну и еще… Молча, не говоря ни слова. Голова уже шла кругом, и Мерван с трудом удерживал ее на скрещенных руках. Непривыкшему "королю" было, похоже, совсем худо, но он старательно сохранял равновесие на стуле и кивал собственным мыслям. В зале зазвучал гитарный перебор, и мягкий мужской голос внезапно вывел Рима из ступора. Он вскинул голову, стараясь сфокусировать взгляд – на табурете сидел юноша – хрупкий, слегка угловатый, с отросшими темными волосами. Он сидел, чуть наклонившись над старой акустической гитарой, и пальцы быстро перебирали тонкие струны. А потом голос – тихий, но яркий, уверенный, который разносился по залу, покоряя. Юноша чуть покачивался в такт мелодии, и Мерван понял, что его уносит. - Нравится? – бармен подмигнул, кивая на юношу. - Ага, – только и смог выдавить Рим, выходя из оцепенения. - Он недавно тут выступает, – тихо, услужливо рассказывал мужчина, доверчиво наклонившись над алжирцем. – Кажется, не так давно приехал из другой страны, не знаю точно. Мелодия затихла, но юноша снова взялся за гитару, и пальцы быстро пробежались по струнам, извлекая новую мелодию. Уже более быструю, резкую. Музыкант улыбнулся сам себе и начал напевать что-то на английском. *** Было уже далеко за полночь, когда двое мужчин, придерживая друг друга, вывалились из дверей паба на узкую улицу. - Маню-ю-ю, – заплетающимся языком протянул Рим, – ну какого хрена он так классно играл?! - Кто-о-о? – редко пьющий Муар был совсем пьян и, казалось, не слишком понимал, где он вообще находится. Ноги француза подгибались, и он все норовил упасть, но Мерван, поддерживая коллегу за плечи, медленно двинулся вдоль улицы. - Ну, тот... это... мальчишка в пабе, – мысли разъезжались в разные стороны, никак не желая собираться во что-то цельное. - В каком пабе? – Муар почти промурлыкал, блаженно прикрыл глаза и, казалось, собирался засыпать. Рим чертыхнулся, окончательно взваливая «короля» себе на плечи. Идти было тяжело – Маню все норовил свалиться со спины, периодически порываясь что-то петь, а ноги почти не слушались. Дорога до гостиницы, весьма короткая, надо признать, заняла целую кучу времени. *** На крыльце гостиницы стоял мужчина, он ждал уже давно, нервно вглядывался в темноту, разминая пальцами не зажженную сигарету – привычка, которую он давно бросил. Ему никак не давал покоя сегодняшний разговор... "Все будет как раньше", - сказал он и, лишь увидев, как улыбка сползает с лица Муара, понял, что произнес совсем не то, что надо было… Мерван появился из-за угла как раз в тот момент, когда Маэ готов был плюнуть на все и пойти искать "неразумную пропажу". Маню, похоже, был пьян, чертовски пьян, судя по тому, что шел не собственными ногами, но, когда Рим поставил хрупкого француза на землю, он все-таки удержал равновесие и приоткрыл глаза. - Чудо… - Кристоф улыбнулся, скрывая беспокойство, и порывисто обнял друга, наплевав на то, что их кто-то видит. Маню что-то пробурчал, кажется, всхлипнул, но не отстранился, утыкаясь в плечо мужчины. Пару мгновений - и губы Маэ прикасаются к тонким губам "короля". Мерван почувствовал себя лишним… *** Голова пьяно гудела, ноги сами несли подальше от гостиницы и от странной парочки, а перед глазами все равно до сих пор было зрелище целующихся парней, и это выбивало из привычной колеи. Спустя, наверно, полчаса спотыканий Мерван понял, что чертовски устал, голова трезвела, а вот куда его занесло – он уже не знал. «Ницца - морской город», – всплыло в голове, когда очнувшийся от мыслей Рим внезапно обнаружил под ногами песок. Недолго думая, он стащил кроссовки. Недалеко, у самой кромки моря, сидел юноша, низко опустив голову, и что-то писал на коленях, периодически вскидывая взгляд далеко на линию горизонта. Рядом лежал знакомый чехол с гитарой. Темные волосы юноши слегка развевались на ветру, и у Рима перехватило дыхание. Тот самый... Тот, из-под чьих пальцев лилась сегодняшняя мелодия. Мерван ничего не смог с собой поделать, ноги сами пошли в направлении юноши. Мужчина молча опустился рядом и заглянул в альбом, лежащий на коленях. Он не писал – он рисовал. Простой карандаш быстро выводил линии – море, волны, небо – безумно красиво. Точные, но плавные линии, изображающие облака... - Привет. Юноша вскинул голову, будто только сейчас заметил присутствие Мервана, и улыбнулся в ответ. - Привет, – жуткий акцент выдавал в нем иностранца, и алжирец слегка поморщился. Рим протянул руку, но юноша проигнорировал жест и, наплевав на альбом, прижался к мужчине, мазнув по щеке губами. Иностранец отстранился от алжирца и как ни в чем не бывало продолжил рисовать. Когда Мерван все-таки заставил себя дышать спокойно, он не смог удержаться от того, чтобы наблюдать за плавными движениями карандаша. - Che ne dite?* – произнес юноша, слегка наклонив голову, и Мерван кивнул, не слишком поняв вопрос. Тогда юноша вскочил на ноги и, смеясь, схватил Рима за руку, потянув куда-то с собой. Алжирец не нашел в себе сил сопротивляться. Они шли по узким улочкам Ниццы, мимо каменных домов, вдоль закрытых палаток и зеленых деревьев. Иностранец постоянно что-то говорил, показывал пальцем, улыбался, смеялся, а Мерван слушал и кивал, не понимая ни слова. Он не мог сдержать ответной улыбки – он тонул в голосе, растворялся в звуках и послушно шел следом, будто привязанный. Они гуляли всю ночь, пока вымотавшийся Рим не начал засыпать на ходу. - Stanco?** – юноша обеспокоенно наклонил голову, но Мерван уже отрубался окончательно. И его снова вели, тянули за руку, постоянно тараторя. Картинки калейдоскопом мелькали в голове: улицы, дворики, дверь. А потом губ коснулось что-то мягкое, и Рим провалился в сон. *** Мерван поморщился - в глаза било солнце, и мужчина попытался натянуть одеяло повыше, чтобы спрятаться от разбаловавшегося лучика. Пахло солнцем и карамелью, и Рим уткнулся в подушку носом, втягивая приятный запах, когда сознание проснулось окончательно. Мужчина перевернулся и резко сел на кровати. Он находился в чьей-то квартире, в маленькой комнате, оклеенной старыми обоями. Кровать, узкий рабочий стол, огромное окно и… никого. Мерван потер глаза, пытаясь вспомнить вчерашний вечер, память услужливо подкидывала картинки воспоминаний, словно карточки фотографий. - Вот черт, – протянул Рим. Ночевать в квартире незнакомого парня – это верх логичности! Он посмотрел на наручные часы и снова чертыхнулся сквозь зубы – самолет вылетал через несколько часов. Мерван быстро вскочил на ноги и уже собирался уходить, когда заметил на столе тот самый альбом, что видел вчера в руках у юноши. На раскрытой странице был изображен мужчина, спящий на сбившихся простынях. Он обнимал одной рукой подушку, волосы разметались по кровати, одеяло сползло куда-то вниз, оголяя торс. На лбу мужчины залегла морщинка - видимо, ему снилось что-то тревожное, губы были сжаты в тонкую линию, и Мерван с недоумением узнал себя. Он легко прикоснулся к листу бумаги, оставив на подушечках пальцев следы от карандаша. Недолго думая, Мерван осторожно вырвал рисунок, бережно сложил его и убрал во внутренний карман собственной куртки – на память о неизвестном иностранце, с которым они больше не увидятся. Почему-то захотелось оставить память и о себе. Рим залез в карман брюк, доставая оттуда маленькую подвеску в виде звезды, которую купил пару дней назад в сувенирной лавке. В пустой квартире на окраине Ниццы на узком письменном столе лежал альбом с вырванной страницей, а на изображении моря покоилась маленькая подвеска в виде многогранной звезды с острыми краями. *** Первое время видение юноши не давало Мервану покоя. Он почему-то почти не помнил лица, но ему все равно снились карие глаза, наполненные солнцем, темные волосы и мягкий голос, говорящий на незнакомом языке, а еще ощущение теплой ладони, которая тянет его куда-то. Рим начал ловить себя на мысли, что засыпает в любой удобной ситуации… Конечно, это сказывалось на работе. Дов рычал – после турне актеры словно с ума посходили. Мерван проваливался в сон, будто спящая красавица, Муар закрылся в себе и, улыбаясь только на сцене, был похож, скорее, на умирающего лебедя, чем на короля. А все свободное время записывал альбом, занимаясь им теперь куда больше, чем собственной ролью. Маэ, прыгая по сцене, не мог нормально поцеловать "Людовику" руку, вечно опуская глаза или сбиваясь на каждом шагу, а сразу после репетиций почти бегом бросался к собственной девушке, избегая любых внерабочих контактов с труппой. Андрия же, наоборот, чуть ли не скакала по сцене, отдаленно напоминая кузнечика и вечно мелькая перед глазами. Аттье проклял тот день, когда вывез мюзикл из Парижа - кто же знал, что это так скажется на хрупкой психике труппы. Но работа все равно продолжалась, занимая все свободное время, и Рим спрятал свое «видение» куда-то в далекий уголок собственной души. Время потихоньку шло, возвращая все на свои места. И когда «Король-Солнце», наконец, закончился, все, казалось, выдохнули с облегчением. *** Дов Аттья и Альбер Коэн ставили новый мюзикл, и Мерван не смог отказать, когда ему предложили пройти кастинг. "Моцарт" - в этом было что-то загадочное, притягательное. Да, огромные планы продюсеров могли впечатлить и зацепить. Рим готов был рискнуть ради этой работы, обещающей стать весьма скандальной. Планы были просто грандиозными. В последнее время Мерван сильно устал, и все прошло не так, как ему хотелось бы, но роль все же дали. На сегодня была назначена первая встреча труппы полным составом. Кого-то алжирец уже знал, но большая часть артистов оставалась ему неизвестной – Дов набирал людей по собственной системе, не слишком обращая внимание на такие «мелочи», как опыт работы. Театр – это загадочное место, особенно утром. Тихое, таинственное, но не тогда, когда в зале перед сценой сидит целая толпа галдящего и возбужденного народа. Мерван стоял перед проходом в первом ряду, всматриваясь в лица теперь уже коллег, когда в зал наконец-то вошел Дов, прекращая это безумие, напоминающее базар. - Друзья мои! Артисты притихли. - Нам предстоит огромная работа. Сложная работа, я бы сказал, довольно спорная, и вы должны понимать, что рискуете многим. И все же я надеюсь, что у нас получится просто замечательная вещь! Сегодня я собрал вас здесь, чтобы мы смогли наконец познако… Дверь театра с грохотом распахнулась, и в зал шумно вбежал запыхавшийся мужчина. Он быстро миновал ряды кресел и затормозил рядом с Аттье, сгибаясь пополам, в попытке отдышаться. Дов расплылся в улыбке. - Я не сомневался, – беззлобно буркнул продюсер себе под нос. – Тогда и начнем - Микеланджело Локонте – наш Моцарт! Мужчина, не разгибаясь, поднял руку в приветствии. А дальше были имена, роли, лица, улыбки, которые абсолютно отказывались откладываться в памяти. Дов рассказывал что-то, махал руками, описывал планы и лишь спустя пару часов, выдав расписание репетиций, оставил утомившихся актеров, предлагая пообщаться уже самостоятельно. И снова лица, снова улыбки, в большинстве своем проходящие мимо сознания. - Солаль. – Мужчина протянул руку, и Рим пожал протянутую ладонь. – Тебе не напоминает это детский сад? – мужчина заговорщицки подмигнул, и Мерван не мог с ним не согласиться. Теперь они стояли вдвоем чуть в стороне. Солаль оказался весьма интересным собеседником, он рассказывал что-то о семье, о планах мюзикла, когда к ним подскочил (иначе не назвать) опоздавший Моцарт. Мерван протянул руку, но мужчина порывисто обнял алжирца. - Микеле, – выдохнул он в ухо, мазнув губами по щеке, и сердце пропустило удар. Какое-то старое, давно забытое воспоминание звоночком напомнило о себе, но тут же пропало, и Рим мотнул головой, отгоняя странные мысли. - Мерван. Микеле, впрочем, будто не заметив заминки, посмотрел на алжирца жирно подведенными глазами и полез обниматься к Солалю. *** Всю ночь Мерван не мог заснуть – стоило ему закрыть глаза, как старые видения накрывали его с головой. Теплая ладонь и глаза, светящиеся солнцем. Рим вздрагивал и снова переворачивался с боку на бок. Странное чувство никак не давало ему покоя. Первые репетиции были весьма сумбурными – плохо выученный текст заставлял запинаться на каждом шагу, растягивая, казалось бы, короткие ситуации на несколько часов. Актеры, по большей части не имеющие большого опыта, сбивались, смущались и постоянно уточняли какие-то мелочи. Микеле же, казалось, сразу втянулся в роль – весело скакал по сцене, постоянно лез ко всем обниматься и, в принципе, чувствовал себя в своей тарелке. Не привыкшая к такому поведению труппа поначалу шугалась порывистого итальянца, но очень быстро втянулась. Дальше все было уже куда проще… Сегодня Мерван должен был отработать трагикомедию, но на сцене пока все еще был Микеле. Рим слегка привалился к креслу в первом ряду, наблюдая за юношей, когда на плечо легла теплая ладонь Солаля. - Забавный, правда? Мерван кивнул. - Не думал, что мальчишка в таком возрасте может так играть, – усмехнулся Рим, смотря, как Локонте выгибается под прикосновениями Тамары на розах. - В таком возрасте? - Ну да, сколько ему - 25-27? – Алжирец слегка повернулся к другу. Со разбирал смех. Мужчина наклонился к Мервану, стараясь не рассмеяться, и выдал, будто какую-то тайну: - Этот «мальчишка» постарше тебя будет. Мы с Довом разговаривали, – тут же объяснил собственные слова. Рим удивленно округлил глаза. Хрупкий Микеле был похож, скорее, на подростка, но никак не на взрослого мужчину… Это не укладывалось в голове. - Мерв, на сцену! - крикнул Аттья, и Рим, тряхнув головой, быстро поднялся по ступенькам, стараясь игнорировать веселый взгляд Солаля. Обнять, протащить по сцене, дернуть, не забывая слов. Опереться о стену и рассмеяться. Мерван снова вцепился в плечи Локонте и дернул, заставляя сесть на стул, Микеле послушно плюхнулся на предложенное сиденье - и снова едем вперед-назад. Локонте вскакивает, дергая рукой. Не забыть удивиться. Сначала. И снова, и снова, и снова… *** Репетиции день за днем. Риму казалось, что он опять сходит с ума, как когда-то давно после того турне в Ницце. «Видения» не отпускали его, а юноша с солнечными глазами теперь так же смотрел на него глазами Локонте. Это было так давно - тот юноша, то видение, что воспоминания успели стереться, но теперь всплывали вновь и вновь, и Мерван, понимая нелепость ситуации, пытался узнать своего иностранца. В конце концов, юноша бы узнал его, а Микеле прыгал как ни в чем не бывало, опровергая все надежды Рима, и алжирец, будучи полностью уверенным в себе, опять, как и пару лет назад, начал сомневаться. Ему никогда не нравились мужчины именно в таком смысле, но, как и юноша несколько лет назад, итальянец сейчас заставлял сердце бешено заходиться в груди. *** Муар аккуратно поставил маленькую фарфоровую чашечку с кофе на блюдце. - Ты хотел поговорить? Или просто нужна была компания, пока ты будешь читать? – Голубые глаза светились весельем. Мерван оторвался от сценария. - Черт, прости. – Стопка распечаток снова была убрана в сумку, и Рим откинулся на широком диване. В кафе, как назло, было мало народа, и это заставляло говорить тихо, поэтому алжирец снова подался вперед. Он опустил голову на сложенные на столе руки и внимательно посмотрел на бывшего коллегу. - Я знаю, мы давно не общались… Эммануэль слегка наклонил голову. - Просто, тогда ты с Маэ… и я… В общем, я не знаю, кому еще рассказать. Голубые глаза лишь на миг вспыхнули отголоском боли, но мужчина быстро взял себя в руки. - Говори, Мерв. Рим уткнулся лбом в стол и что-то пробурчал. - М-м-м? – Маню наклонился, пытаясь разобрать слова, но это, похоже, было бесполезно – бурчание повторилось. – Друг мой, я вряд ли смогу тебе помочь такими темпами, – губы сами растягивались в улыбку. - Влюбился я! – выкрикнул Рим и со стоном снова опустил голову, оставив удивленного Муара недоуменно смотреть на собственный затылок. *** Репетиции никто не отменял, и они шли одна за другой, сменяя друг друга, а на носу уже был первый долгожданный концерт. На сегодня Мерван мог быть свободен, но он нашел какой-то нелепый повод задержаться и теперь смотрел за оставшейся частью репетиции, чувствуя себя полным дураком. Хотя большей частью мужчина все же задумчиво изучал светлую макушку скачущего Микеле, вместо сотню раз виденных сценок. Казалось, что в итальянца вставлена вечная батарейка – столько энергии в нем было. На сцене в очередной раз зазвучала «Vivre A En Crever». Они бились над ней уже с час, но Аттья был все еще недоволен - то «Моцарт» слишком радовался для того, чтобы умирать, то «Сальери» выглядел слишком несчастным, не тот жест, не та фраза, фальшивая нота - и снова, и снова по кругу. Флоран, раздраженный уже сверх меры и уставший от друга, спустился со сцены и, заметив Рима, вопросительно изогнул бровь, продемонстрировав пальцами характерный жест. Алжирец кивнул. Они вдвоем стояли у черного входа и курили. Эту привычку Мерван завел после Ниццы и теперь всячески старался от нее избавиться, но безуспешно: постоянно находился кто-то, кто тащил его на свежий воздух, соблазняя сделать пару «глотков» никотина, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы. Мот устало прислонился к стене театра и блаженно прикрыл глаза, делая глубокую затяжку, колечко дыма медленно растворилось в воздухе. - Вы с Локонте знакомы были, что ли? – тихо спросил Флоран, и Рим подавился воздухом. - Что за вопросы? - А?.. Да не бери в голову. – Мот растерялся, темные глаза внимательно изучали коллегу. – Просто предположил. - Какое-то глупое предположение, тебе не кажется? Мы же почти не общаемся, разве так ведут себя со старыми знакомыми? – Мот задумчиво кивнул в ответ на усмешку. - Ну, просто у него дома… а, забей. Надо будет – сам расскажет. – Флоран улыбнулся. - У него дома? – Рим выгнул бровь. – И что же у него дома? Мот засмеялся. - Ну, вообще-то, у меня дома, он ведь у меня живет. Но не бери в голову, правда. Это был глупый вопрос. Мерван пожал плечами, вытаскивать слова клещами не хотелось. А вот в груди неприятно заскребло. Локонте живет вместе с Мотом? Кто бы мог подумать… На лице алжирца можно было прочесть все мысли, и Флоран, засмеявшись, быстро исправился. - Ты не подумай, ему просто жить было негде. Ничего такого. Если бы ты знал, какой он дома, ты бы удивился моей терпимости… - Я и не подумал, – соврал мужчина, прикасаясь губами к фильтру. *** Выступление отгремело на ура. Зрители восторженно приняли «Моцарта», и финальный поклон затянулся чуть ли не на час. Запыхавшиеся, но счастливые актеры весело галдели в гримерной, когда громкий голос Дова разнесся на весь коридор: - Через час жду всех в "Лягушке"! Отметим нашу маленькую победу! Восторженный рев был ему ответом. Никто не заставил себя ждать – переодевшись и по большей части даже не удосужившись смыть грим, основная часть труппы уже завалилась в бар. - За премьеру! – провозгласил Коэн, и актеры подняли вверх стопки, наполненные шнапсом. Усталость брала свое, и буквально через час веселая толпа, отмечающая триумф, превратилась в пьяную, которая уже не помнила повода своего веселья. Музыка бешено пульсировала где-то в висках, заставляя двигаться в такт, и вскоре бар, больше напоминающий клуб, превратился в импровизированную танцевальную площадку. Мерван сидел за барной стойкой и машинально водил пальцем вдоль влажного бока полупустого стакана. Ему хотелось напиться, но алкоголь, казалось, все никак не хотел ударять по мозгам, и Рим, пьяно щурясь, вглядывался в толпу, вливая в себя стакан за стаканом. Внезапно музыка замолкла, и Микеле, пьяно пошатываясь, сел прямо посреди зала, нежно обняв гитару Мота, которую успел отобрать не иначе как чудом. Хотя, судя по тому, как Флоран медленно сползал за стойку, Рим не был уверен, что хозяин вообще знал о своей пропаже. Перед Мерваном проскочила Клэр, мазнув по лицу темными волосами, а потом в воздухе раздалась мелодия. Локонте сидел, чуть наклонившись над гитарой, и пальцы быстро перебирали тонкие струны. А потом голос – тихий, но яркий, уверенный, который разносился по залу, покоряя. Микеле чуть покачивался в такт мелодии, и Мерван понял, что крыша куда-то едет. Когда взгляд наткнулся на Микеле, алжирец понял, что не дышит. Итальянец весело смотрел на него, напевая какую-то знакомую песню на английском… Рим закрыл глаза и заказал еще выпить. "Бред". А потом снова клубная музыка и пьяная труппа. Когда Мерван наткнулся взглядом на свое «видение» снова, тот уже танцевал: выгибался, качал бедрами, запрокидывая голову, содрогался всем телом, не отрывая ног от пола, и Рим мысленно проклял себя, почувствовав возбуждение. День откровенно катился к чертям. Видимо, алкоголь все же заявил о себе, когда Мерван, костеря себя уже на чем свет стоит, неуверенно поднялся на ноги и широкими шагами направился вглубь потихоньку расходящейся толпы. - Домой пойдешь? Микеле отрицательно мотнул головой, ноги у него уже подкашивались, и он схватился за плечо алжирца как за спасательную шлюпку, пытаясь продолжить свой танец. - Фло убьет, – одними губами. Рим понимающе кивнул и приобнял Локонте за плечи. - Пошли ко мне, тут близко – отоспишься. *** Какого черта? Какого черта он предложил? Какого черта Микеле согласился? Тащить, казалось бы, хрупкого, Локонте было на удивление тяжело – нет, он весил не так уж много, но энергия, видимо, никак не давала ему покоя, и итальянец постоянно порывался куда-то свернуть, петь, танцевать, а то и вовсе собирался сесть прямо посреди улицы. Когда они, наконец, вошли в квартиру, Мерван устал настолько, что готов был заснуть прямо на пороге, однако совесть все же проснулась, и Рим пошел укладывать внезапного гостя. Но Микеле с присущей ему наглостью сам занял единственную кровать. Мерван порывался, было, переложить гостя на диван, но тот что-то зло фыркнул и пнул алжирца в колено, отрезая пути к отступлению. Риму ничего не оставалось, кроме как уступить. Ну, действительно, что он на диване сам не поспит? - Локонте, мать твою! Разденься хотя бы, – все-таки обиженно прошипел алжирец, потирая ушибленную часть тела. - М-м-м? – итальянец пьяно пробурчал что-то нечленораздельное себе под нос и перевернулся на спину. - Вот чер-р-рт, – прошипел Рим и сел на край кровати. Пальцы быстро расстёгивали тонкую рубашку. Пуговица, еще одна - попытаться стащить. Микеле сонно морщился, но не сопротивлялся. А потом у Мервана удивленно округлились глаза. На груди итальянца, на мерно вздымающейся грудной клетке, лежала маленькая подвеска в виде золотой звезды, надетая на тонкую цепочку. Пальцы коснулись теплой поверхности украшения, проводя по острым граням… Воспоминания волной всплыли в голове, и легкие сжало тисками. Но как такое возможно? Темноволосый юноша, не говорящий на французском, и Микеле, почти блондин, который только и делал, что тараторил день ото дня. - Мик?.. – Рим сам того не заметил, как пальцы, поглаживая подвеску, спустились ниже на грудь итальянца. Локонте беззаботно спал, оставляя незаданные вопросы без ответа. "Это все алкоголь", – уговаривал сам себя Мерван, наклоняясь и прикасаясь губами к хрупкой ключице гостя. Ладонь прошлась по боку, поглаживая теплую кожу, и под пальцами резко дернулись ребра, делая глубокий вдох. Рим отдернул, было, руку, но гость не просыпался. Опьянев от собственной смелости, Мерван прошелся поцелуями выше и осторожно коснулся сухими губами тонкой бледной шеи. Он осторожно поглаживал рукой живот Микеле, наслаждаясь приятными ощущениями под ладонью. Рим, подавил тяжелый возбужденный вздох и почти невесомо коснулся губ Локонте, когда глаза Микеле открылись, и алжирец наткнулся на абсолютно трезвый взгляд, светящийся солнцем. Сердце бешено забилось от страха, мужчина хотел отстраниться, в голове быстро мелькали оправдания, но неожиданно сильные руки обхватили его за шею и потянули на себя, заставляя прижаться и углубить поцелуй. Рим задохнулся. Он закрыл глаза и прижался еще ближе, итальянец тихо всхлипнул в чужие губы. Мерван уже окончательно залез на узкую кровать и навис над Локонте, не отрываясь от губ. В висках стучало, а руки, обнаглев от безнаказанности действий, исследовали каждый миллиметр доступной кожи – касались, гладили, сжимали, будто пробуя. И все же, когда Рим добрался до пояса, он помедлил мгновение, и Микеле громко втянул носом воздух - чужая ладонь сжала его возбуждение через ткань тугих джинсов. Крышу снесло окончательно. Мерван, не удержавшись, прижался к бедру гостя и нагло залез пальцами за пояс чужих штанов, поглаживая, лаская. Локонте прогнулся в спине, подаваясь навстречу, и отчаянно впился поцелуем в губы Рима, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь подавить тихий стон. - Piacere… *** - тихо прохрипел мужчина, оторвавшись, наконец, и Рим нервно сглотнул. Одежда полетела на пол, все перестало существовать. Лишь ощущение чужого тела, прижимающегося до боли близко, горячие ладони, жадно изучающие горячую кожу, и стоны, тонущие в нетерпеливых поцелуях. *** Микеле сидел на полу, разбирая вещи, которые Мерван притащил пару часов назад, поражаясь, откуда у итальянца столько шмоток. Вещи разбирать не хотелось, но Рим настаивал – бардак не слишком ему нравился. Одна из сумок была под завязку наполнена альбомами для рисования. Алжирец вытащил один и пролистнул страницы. Тонкие линии простого карандаша, раз от раза выводящие одни и те же черты лица. - Твою же ж мать! – вырвалось у алжирца, когда он встретился с веселым взглядом карих глаз. – Когда ты успел столько нарисовать? - Я выучил для тебя французский, – итальянец очаровательно улыбнулся. – Думаешь, у меня не было времени, чтобы сделать твой портрет? * - Что вы думаете? ** - Устал? *** - Пожалуйста...