Гаптофобия

Операция над Сергеем Нечаевым была сложной, как с моральной, так и с физической стороны, и Дмитрий Сергеевич, проведя три операции, хоть и сумел обмануть смерть, вознаграждения не получил. Наоборот, судьба даровала ему самое настоящее и ужасное в своём проявлении проклятье — боязнь прикосновений. Сеченов чисто физически не может приобнять Нечаева, который ему практически сын, стоящего с распростёртыми объятиями, ведь любой контакт с кожей отзывается накатывающим чувством тревоги. И если от объятий отказаться ещё можно, всё-таки субординацию держать нужно, то вот от рукопожатий не получится, некоторые личности о нём и так не самого хорошего мнения и отказом Сеченов спровоцирует очередные сплетни и конфликты. Выходом из сложившейся ситуации стала помощь Михаэля, тот предложил ему носить перчатки, самые обычные белые, чем-то похожие на те что носили мужчины девятнадцатого века. Они кое-как, но притупляли чувствительную кожу рук, что не могло не радовать. Но всё равно каждый раз, возвращаясь, домой он до жжения трёт руки, смывая фантомное ощущение прикосновений под горячей, едва не обжигающей струёй воды. И самое ужасное для него это неспособность переступить через себя и прикоснуться к лицу Михаэля, провести пятернёй по кудрявым волосам и зарыться в них носом, ощущая приятный пьянящий аромат жасмина и не может позволить Штокхаузену коснуться себя. Потому что любое касание отзывается дрожью в теле, сбитым дыханием и лицом, выражающим что-то граничащее между испугом и отвращением И он не в состоянии это контролировать. Сеченов благодарен Штокхаузену за то, что тот не наседает, понимает всё и продолжает оставаться рядом. Их язык любви — это не прикосновения, это долгие разговоры на кухне в три часа ночи за чашкой чая, изредка кофе. И от этого на душе становится легче. *** К десяти вечера штаб-квартира Предприятия 3826 опустела, работники разошлись по домам, оставляя огромное здание пустым и тихим. Тишину коридоров нарушал стук каблуков о пол и гордый голос, с небольшой картавостью, рассказывающий что-то о проделанной работе. — Дмитрий Сергеевич, Вы слушаете? — Штокхаузен остановился, оглянувшись на идущего рядом Академика. Слегка приподнял бровь, брови Волшебника сведены к переносице, а взгляд упёрт прямо в пол, — Что-то не так? — А? — Сеченов непонимающе уставился на коллегу, — Прости, задумался, — он мягко улыбается, — Пойдём? Дмитрий, шагая по коридору вместе со своей правой рукой Михаэлем Штокхаузеном, пытается внимательно слушать рассказ немца о проделанной работе, но мысли то и дело уходят куда-то в другую сторону, а в сердце разжигается огонь желания прикоснуться к немцу, хотя бы кончиками пальцев. Дмитрий останавливается, с решительным лицом снимает перчатки отдавая их стоящим позади Близняшкам. Михаэль озадачено осматривает Академика. — Дмитрий Серге… Договорить Михаэлю не дают крепкие и тёплые объятия Сеченова. Плечо, в которое уткнулся Волшебник слегка намокает. — Вы... Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает немец, расставив руки в стороны, боясь коснуться партнёра. Сеченов мычит неразборчиво, всхлипывая. — Можешь обнять меня, Миш? — выдавливает он. Штокхаузен заторможено кивает и обнимает в ответ, поглаживает по спине и, кажется, Дмитрию нравится. Прикосновения впервые не вызывают тошноты и отвращения. То ли это потому что его касается не абы кто, а его любимый человек, которому он доверяет без оговорочно, то ли потому что фобия каким-то невообразимым образом сошла на нет. — Я так давно хотел это сделать. С нашей первой совместной посиделки за чашкой чая на твоей кухне, — произносит Сеченов, заглядывая в глаза немцу и обхватывая голыми ладонями его лицо, — Я хотел почувствовать твои прикосновения и самому прикоснуться к тебе. Михаэль, ты невероятный. Спасибо тебе. Штокхаузен уже сам чуть ли не плачет, тянется ближе осторожно касаясь своими губами желанных губ партнёра. Первое прикосновение — невинный поцелуй, такой какой обычно дети оставляют на щёках родителей. Далее следуют более смелые, открытые прикосновения и ласки, но об этом не узнают даже Близняшки.