Наша любовь не угаснет.

Я любовь эту буду теплить и вынашивать так, чтоб она разрослась во мне деревом Чтобы кончики пальцев стали ею окрашены И чтобы её во мне немерено Немерено. * * * Вильгельм.. Он всегда был слишком сложным. Сложным был и Гриша, в прочем и, от этого, пожалуй, они понимали друг друга, считывая малейшее движение рук, “не такой” взгляд или мысли. Слова были практически не нужны. Чаще всего Волгоград говорил короткими предложениями, предпочитая лишь вслушиваться в монологи Твангсте. Многим бы показалось, что мужчине просто не интересно, но это не так от слова “совсем”. В сердце каждое словечко закрадывалось очень быстро и как-то легко запоминалось, словно сохраняясь на пленку. Темноволосый редко поддавался порой бесконечному рою мыслей, пока говорил немец. Ему было все равно, кем приходилось быть Вильгельму. Они уже прошли этот этап, теперь совсем не страшно, не тревожно. Волжский теперь спокойно и стойко переносил немецкую речь, не пытался ударить. Каждый не мог сказать, когда именно стало комфортно вдвоем, но это и не волновало. Не волновало и то, как могут отреагировать другие. Так и сейчас, привычная ночь. Мужчинам не спится, а потому они сидят в уютной гостиной, а на кофейном столике стоят две чашки ароматного ромашкового чая, пока слишком горячего, чтобы выпить, но это, пожалуй, ненадолго из-за открытого настежь окна. — Grisha, hast du dich darüber nachgedacht, was es bedeutet, so zu tun, als wäre er da? — спрашивает Твангсте тихо, а потом продолжает лишь через несколько секунд, — das Leben wird oft als Geschenk angesehen, aber ist es wirklich wahr? — вскидывает бровь, — ich denke nicht. — Я не задумываюсь об этом столько же, сколько и ты. Чаще я отбрасываю эти мысли в сторону. Незачем портить настроение, м-м.. — чужие светлые пряди Григорий аккуратно перебирает, словно расчесывает и мягко улыбается, — но я знаю одно.. Пожалуй, я очень сильно люблю тебя. Тебя одного. И хочу, чтобы ты об этом помнил всегда. Не важно, где мы и с кем, — шепотом произносит Волжский, желая, чтобы это услышал весь мир. Так отчего же говорит так тихо? Потому что Вильгельм, со своими привычками и причудами, слегка бледной кожей и родинками, его философскими беседами, алеющими порой щеками и нежными-нежными поцелуями и есть его мир. — Danke für diese Gefühle. Ich liebe dich auch, mein Schatz , - шепчет немец, ласково улыбаясь. С Гришей всегда будет хорошо. Гриша не осудит, только выслушает и, быть может, придумает решение, казалось бы, нерешаемой проблемы. Волжский отдаст себя всего и без остатка ему. Почему-то на душе было абсолютно точно тепло. Не потому что он бы ревновал, если бы Волгоград был бы рядом с кем-то еще, нет.. Скорее, от чувства безопасности и уверенности в ком-то настолько, насколько вообще можно себе представить. Не бросит, предоставив самому себе. Не оттолкнет. Обнимет, прижмет к теплой груди, примет таким, какой он есть на самом деле. Мыслям долго в голове роится не дают, их прерывает ласковый поцелуй в макушку. — Тебе не холодно? — заботливо интересуется бывший Сталинград и по одному взгляду понимает, что вообще-то Кенигсберг замёрз. Волжский без лишних слов поднимается, даже, если не слишком хочется с насиженного «гнездышка» уходить, но окно все же закрывает, в последний раз вдохнув свежего воздуха. — Спасибо, — кивает Вильгельм и берет свою чашку чая. — Пожалуйста, — кратко отвечает ему Григорий, незаметно улыбнувшись, а за тем сев рядом, — интересно, сегодня мы вообще заснем? — Чай ведь должен успокоить. Ты говорил, — интересно, а Твангсте так все его фразы запоминал? Проверить, конечно, хотелось, но точно не сейчас. — Да, должен, — соглашается тёмноволосый, кивнув едва заметно, — неужто доверяешь мне на все сто процентов? — Пожалуй, на сто двадцать, — легко улыбаясь говорит Вильгельм, качнув чашкой в воздухе, — тебе всегда хочется верить, mein Schatz. Иногда мне кажется, что если бы ты позвал меня на дно Марианской Впадины — я бы действительно пошёл не раздумывая. — Спасибо, — недолго думая произносит Волжский. — Тебе спасибо, — вторит Вильгельм чужим словам. Но если уснуть они не смогут, даже с помощью «волшебного» чая, они побудут вдвоем.