Бессмертные не скорбят

      Чуть тронутые чистым нефритом, пряди колышутся в такт быстрой ходьбе, развеваясь по ветру и переплетаясь с каменным беспокойством несущего. Тяжёлое умиротворение низлегло на сомкнутые глазницы, огонь строгих радужек погрузился в дрёму, не показывая миру разъедающее внутренности желание жизни. Смертью обвязаны тонкие кисти, изящные, созданные для свободы, каменными цепями обескровленные, бледные.       Древко поломанного по крупицам копья хрустит под ногами, неслышимое, бурлящее в висках столь человеческое чувство, иным не понятное, лишь узримое, тревожит зыбкую тишину чужого дыхания.       Неумело выложенная гранитная тропа петляет, обводя крупные валуны и скалы широкими дугами, не являющееся преградами для того, кто не замечает собственного несоблюдения выше упомянутой человечности. Камни кланяются вслед идущему. Замерзают под палящем теплом, согревающего изнутри янтаря, скорбят. Рассыпаясь в пыль перед пустым, умертвлённым взором, не касающегося чего либо видимого, расступаются. С замиранием каменного сердца. Основа материков рассыпается трещинами отчаяния, похороненного под поверхностью неотвратимой потери. Замерзают внутренности, янтарём позолоченные, не защищают от вечного огня, вечной боли.       Волнующая заход солнечного светила, птичья песня не тревожит заходящий свет, юное оперение умирает с ветром меж клочками пуха, сожалеет.       Свободой выкованное существо, низлежит утаявшее на твердый руках, потухшее. Гуляющие над Заоблачным пределом потоки ветра захватывают в тиски крылья, что никогда больше не распахнуться. Зелёный пейзаж сменяется неподвижными сводами, прорезающими небесную гладь, светило пряча за своей прорезью надгробий. Оставляя позади витающий в воздухе груз отринутого умиротворения, ощутимого острым чувством благословенного животного, запертого в человеческом обличье и вечном штиле, не приносящего покоя.       Породы проламываются перед божьей стопой, ровные, как гладь пронзённого яростью сердца, бойкого, и так быстро растоптаного о мрак в затухающей клетке ребёр. Тропа ведёт на вершину неспеша, ветром огранённые стыки, кажутся печальными арками, ведущими вглубь самой сути скорби граничащей с безумием. Минуя провалы заполненные мелкой галькой, так напоминающие скрытый сосуд смертных тревог, наполненный, но до дрожи не понятый богами.       Прямая осанка не сгибается под тяжестью пуховых пёрышек ещё сохраняющих уют и знакомое тепло, давно сброшенные за ненадобностью маховые перья, рассыпаются по прошедшим следам, оставаясь в углублениях, на года увековеченные в этой трагичной истории.       Истории вечной борьбы, у которой не могло быть счастливого конца, в проливах затаилась неоправданная надежда на давно пережитое, но неминуемо наступающее.       Бескровная смерть — честь для проклятого существа, птицы, умершей не от падения, а от наступления долгожданного завершения вечного круга страданий, цепляющихся за каждый конец пера, окропляя невидимыми чернилами, от которых не отмыться. Неожиданно застывшее дыхание на равне с маленьким сердцем упокоились в мягкости каменных ладоней, греющих, таких знакомых, и таких теперь неимоверно далёких.

***

       Срывающий мокрую соль с каменного лика ветер, обдувает две фигуры, холодной дрожью проходя по засохшему янтарю в крупицах гранита, отстранёного, затвердевшего под сводами горющеей груди. Скалы раскинули свои острия по противоположному склону, уходящему прямиком под засыпающую огненную звезду. Солнечное тепло уносит с собой остатки жизни, оставляя после себя холодные тени, и мрачную тишину удушающего спокойствия, в противовес бурлящей внутри камня энергии, невыплеснутой, заложенной на веки вместе с обрезанными, как крылья ветра, смертными чувствами.       Отшлифованная беспокойными потоками, вершина горы Аоцан открывает свои неровные окраины для господних коленей, аккуратно стукнувшихся, не сожалея о возможной порче умелого изделия, изготовленного руками кого-то близкого, но давно застывшего золотом в вечных воспоминаниях мира и разума, неподвластных эрозии. Лёгкое тело на руках и коленях лежит слишком тяжким, невыносимым грузом. Слишком холодное и спокойное.       Саму суть пробирают страдания, раздирающие на лоскуты внутренности, выплавленные из самой прочной породы, так и не защитившей мягкое, погребённое под шрамами битв, сердце бога. Захватывающее горло острыми шипами горе, комком тянется внутрь прямо к груди, мечущейся, в отчаянии сжимая в объятиях давно остывшую, нашедшую свой дом внутри твердости безжизненного гранита.       Острые окраины не царапают мягкое оперение, сжимая, не раня. Прижимая к себе некрепко, так что можно упорхнуть.       Коричневые пряди распускаются из хвоста, не заплетённого внимательной рукой, калышимые по ослабшему ветерку, одной краской с закатом в кончиках становясь. Глаза некогда питающее в себе силу янтаря, потухли, извечную соль роняя на закрытые черные ресницы, танцующие вслед пролетающему ветру. Зрачки застеленные пеленой осознания, колкой неизбежностью кости прорезая, приводя к отвергаемому раз за разом принятию происходящего. Хмурые брови не разгладятся, окаменея жестокостью на вечно молодом, несчастном лице.       Нефрит растворится вместе с последними лучами заката, улетит вместе с бархатными перьями, рассекая нежно оранжевые пейзажи своими темными оттенками легенды, неизбежно конец здесь нашедшей. Среди потоков бесконечного ветра, и груд скал резких, как пики, мягких до всего его существа, найдут мир в безжизненной пустоши, замершего навеки смертного сердца.       Рассевая свою прожитую жизнь по тёплым ладоням, таким твёрдым, и навеки размягчённым горечью утраты, через пару тысячелетий лишь колющей самые кончики пальцев. Навсегда в них дом свой обретя — не улетит на долго.       Птица вернётся на протянутую к небу руку.       Разом с окончательно ушедшим солнечным светом, погрёбенным под горизонтом, рассекающим потемневшую высь скал, мрак наступит вместе с ужасающим, пробирающим до костей криком, слишком человеческим. Бессмертный не должен скорбеть по бессмертному. Чжун ли ещё никогда не ощущал себя таким человечным.