О чем не знала история

Он даже не понимал, в каком направлении шел. Почему-то казалось, что на север, но теперь это не имело значения. Ничто не имело более значения. Ничто. Ничто — вокруг. Ничто — он сам. И только темное пятно — словно насмешка Валар — на том месте, где остался лежать его учитель. Был ли он там до сих пор или это был лишь обман зрения, он не знал, поэтому просто шел вперед сквозь сплошь белый мир. Мир ли? Неважно. Ему дали шанс попрощаться, и он сделает это, пускай ему придется идти хоть всю свою оставшуюся жизнь. Он знал, что за ним наблюдают, мог даже догадаться, кто именно остался. Ауле. Манвэ. Эонве. Ты должен был стоять здесь, с нами, — прозвучало из ниоткуда. — С нами, Аулендил. Не с ним. Но ты выбрал не того. Аулендил? Кто это? *** Необжитый, пустой еще Ангбанд казался ему подземной темницей, в которой он оказался заключен до скончания мира. Все вокруг было мрачным и пустым, и хотя сам Саурон отнюдь не являлся воплощением тепла и света, крепость была ему отвратительна. Но Мелькор приказал — обжить, укрепить, заполнить — и ослушаться было нельзя. Даже если очень хотелось. Не было ни угла, где он бы почувствовал себя хоть сколь-нибудь уютно, в любой тени виделся враг, в любом выступе — угроза. Крепость, призванная стать защитой для другой, главной, бывшего его дома, пока оборачивалась лишь постоянным чувством тревоги и понемногу — тихой ненавистью. Ненавистью вовсе не к сославшему его сюда учителю, а к себе — за то, что не способен взять себя в руки и выполнить простую просьбу. Внешне он оставался таким же суровым и насмешливым надсмотрщиком над ужившимися в крепости балрогами и понемногу собиравшимися орками, и только Тхурингветиль, которая согласилась уйти вместе с ним, знала, что на деле Саурон не находил себе места. — Если бы владыка Мелькор был тут, было бы проще, — сообщила она как-то со своего любимого подоконника. Последние дни она постоянно проводила в обличии летучей мыши, а на подоконнике была крайне удобная выемка, за которую можно было зацепиться и висеть, следя за начальником. И уноситься в открытое окно, едва почувствовав назревающее недовольство своей персоной. Но в этот раз она даже не шелохнулась, когда Саурон перевел на нее полный ярости взгляд. — Что тебе до владыки! — бросил он, сжимая заведенную за спину руку в кулак. Слова помощницы мгновенно взбесили его, хотя он сам не понял, почему. — Скучаю, — протянула мышь и виновато махнула крылом. Пальцы разжались сами, чтобы вцепиться в стол, рядом с которым Саурон стоял. Зачем напомнила? Поддразнить? Он попытался вспомнить, когда Мелькор был здесь последний раз, да что там — когда они вообще виделись, и не смог. Даже последнее письмо было месяцы назад. Ничто для срока жизни бессмертного существа и вечность для ученика, чье время учебы давно закончилось. — Хозяин? — позвали с подоконника, а не дождавшись ответа, перелетели на плечо. — Хозяин, — повторилось уже не вслух, а отдалось эхом в голове. — Может, сами его позовем? «Без тебя разберусь», — хотел ответить он и тут же понял — не разберется. — А я письмо доставлю! — вызвалась мышь, цепляясь за наплечник и кокетливо свисая на манер странной бабочки. — Балрога позвать не успеете! Если бы он тогда знал, чем обернется его желание встретиться с учителем, то сделал бы все, чтобы никогда больше его не видеть. Сделал бы сам, до того, как за него это сделали другие. После того, как Мелькора пленили, он метался по крепости обезличенным клубком пламени, бился в огромном зале как в клетке с такой силой, что каждый удар о стену оставлял на ней след. Не было ни связных мыслей, ни эмоций кроме одной — уничтожить. Уничтожить все, стереть Арду, смыть, испепелить вместе с теми, кто решил, что лишь их слово может быть законом. И потом начать все заново самому. Лучший кузнец, наивный мальчишка, он считал, что сможет заново выковать мир и передать его тому, кто его заслуживал. Тхурингветиль сидела на слишком маленьком для нее подоконнике, завернувшись в какие-то лохмотья словно в крылья, и с жалостью смотрела на оставшегося без хозяина зверя. — Все пройдет, господин, — шептала она себе под нос, так, чтобы он не услышал, потому что сейчас ни одно слово не могло ему помочь. Но так говорил их владыка, и она повторяла едва слышно. — Все пройдет. Огненный шар замер вдруг на секунду прямо в воздухе, а в следующее мгновение на полу, окруженный дымом и едва заметными язычками затухающего пламени, стоял Саурон. — Скажи еще раз! — потребовал он, и Тхурингветиль стекла с подоконника, зябко кутаясь в свое одеяние, приблизилась к нему и, положив на плечо руку в порванной перчатке, посмотрела во все еще горящие огнем глаза и твердо произнесла: — Все пройдет. *** Это было единственное кольцо на его руке, созданное не им, созданное не в кузнице вообще. Он даже не был уверен, что это металл вовсе. Впрочем, то, из чего оно было сделано, не было важно. Мелькор вручил его в качестве подарка к какому-то празднику, когда у них еще существовало такое понятие как праздник. Простое, совсем без узоров, оно село на палец как влитое. — Когда-нибудь оно тебя спасет, — шутливо сообщил Мелькор и отправился обратно в толпу собравшихся учеников. Это было единственное кольцо, оставшееся у него на руке до сих пор — остальные затерялись во время битв, либо он сам снял их, чтобы не мешались. Его собственные творения не было жалко, он в любой момент мог выковать еще красивее, еще искуснее. Дар учителя он бы не снял и под страхом смерти. Тонкая полоска словно слилась с кожей, стала частью руки, и в моменты, когда тоска становилась невыносимой, он сцеплял пальцы в замок так, что кольцо впивалось в плоть, и повторял про себя: «Все пройдет». Это было единственное, что ему оставалось. *** Освобождение было поистине триумфальным. Мелькор возвращал долги за свое пленение и возвращал сторицей. Саурон с нескрываемым восхищением слушал донесения и послушно ждал, когда учитель доберется до своей крепости. Ангбанд всегда был именно его крепостью, не Саурона, а в отсутствие Мелькора разговоры об истинном хозяине крепости звучали все чаще, пусть и было сложно объяснить тем, кто никогда не видел, что же это за сила, возвращения которой так ждет наместник. И вот теперь сила предстала перед ними, развенчивая последние сомнения в реальности своего существования. Он произнес речь — краткую, но твердую, полную уверенности в дальнейшей победе, и стоявший в стороне Саурон вдруг почувствовал секундный укол, как если бы случайно коснулся шипа на стебле растения. Что-то случится, забилось в голове, и случится скоро. У их победы будет слишком горький вкус, чтобы они могли ею насладиться. Мир вокруг на мгновение побелел и словно перестал существовать, звук голоса Мелькора утонул в оглушающей тишине, и Саурон пошатнулся и откинулся на стену, у которой стоял. Раньше он тут же отругал бы себя за то, что посмел сомневаться в словах учителя, но теперь он три века прожил один, без совета, без помощи. Он многое узнал и еще большее понял, и главным открытием было для него то, что Мелькор не всесилен. То, что их меньше. То, что он больше не ученик. Ученичество кончилось в первый день одиночества, кончилось со словами Тхурингветиль, с кольцом, к которому прижимался губами в бессильном желании поменяться местами, во фразе, что прочитал, отняв руку от лица. Он готов был поклясться, что годами на кольце не было ничего, ни единого пятнышка или неровности, но вместо удивления пришло понимание, что нужно встать и идти дальше. Потому что все пройдет, так он говорил. Потому что и это тоже пройдет, так гласила надпись на кольце. Потому что он должен был сейчас жить и продолжать дела за двоих. *** Корону он закончил за несколько дней, не прерываясь на в общем-то ненужные ему сон и еду. Мелькор сказал было, что новая не нужна, но Саурон просто сломал старую об колено и с вызовом уставился на учителя. Он не переставал про себя называть Мелькора учителем и даже не замечал, насколько это слово въелось в него. Раньше он не позволил бы себе подобной вольности, дичайшей вольности, но соскучившись по любым проявлениям эмоций, творил иной раз невообразимые вещи, лишь бы Мелькор обратил на него взгляд. Не то чтобы без этого ему недоставало внимания, напротив, поселившийся в Ангбанде Мелькор проводил вместе с ним достаточно времени, но Саурону было мало. Он словно бы наверстывал все, что не получил за прошедшие сотни лет, еще с тех пор, когда о пленении и речи не шло и они просто находились в разных крепостях. А может, запасался на будущее. *** Мелькор поначалу не принял новую войну всерьез, а Саурон и вовсе гонял по лесам со своими волками-варгами, зная, что его позовут, если он понадобится. Но оказалось, что его позвали уже поздно, и впервые в жизни он самым недостойным образом наорал на Мелькора, движимый лишь неконтролируемым страхом того, что история может повториться. За эльфами стояли Валар, это было ясно сразу, но такая ясность ничем не помогала. Саурон потерял счет дням и годам, занятый войной, неожиданно ставшей такой привычной и притягательной. Он рвался в бой, ведя за собой полчища орков, постоянно сопровождаемый их военачальником и главой барлогов. Зачастую на них он и оставлял армию, сам меняя облик, превращаясь в одного из обычных солдат, и убивал с жестокостью, какой не будет ни у одного воина. Он пронес эту жестокость с собой сквозь все войны, сквозь осаду, поражения и победы, во имя учителя и владыки, приобретая все больше имен, значение которых сводилось к одному — зло. Его веселила реакция жалких эльфов и еще более жалких людей, позже он привык к ней, а еще через какое-то время тщеславие, кормившееся с ужасающих в своей фантастичности и в то же время реальности легенд, успокоилось, и Саурон получил то, чего боялся больше всего. Ему стало скучно. Давным-давно, когда его еще помнили как Артано, постоянное ощущение угрозы было для него источником беспокойства. Сейчас он привык к нему настолько, что уже не представлял жизни без постоянной борьбы, втайне начав желать соперника более сильного, чем эльфийские союзы. Жизнь так и не научила его быть осторожней с желаниями. *** Эонвэ и он могли бы быть братьями, даже Мелькор говорил об этом. Один лучше всех ковал оружие, другой — лучше всех использовал. Две стороны одной монеты, когда-то упавшей на ребро и давшей им одинаковое значение. Верные помощники при родных братьях-врагах, они никогда не сходились в битве между собой ни тогда, когда еще были на одной стороне, ни сейчас. Сильный ветер трепал верхушки деревьев, путал волосы, неожиданно короткие, но по-прежнему золотые. Ослепительный геральд, гордость Манвэ и своя собственная, образец спокойствия и справедливости, без промедления уничтожающий то, на что укажет хозяин. Они смотрели друг на друга, и каждый видел отражение в кривом зеркале, то, чем мог бы стать, выбери он в свое время другой путь. Почему-то Саурону казалось, что, останься он с Валар, к Мелькору ушел бы Эонвэ. Но история не знает сослагательного наклонения, он понял это давно, еще когда пересказывал Мелькору свое главное желание, съедавшее его после пленения владыки. Создать свою Арду. — Это будет уже не Арда, — Мелькор смотрел на него с некоторым снисхождением, но оно не обижало. Саурон сам понимал глупость идеи, просто хотелось поделиться. — К тому же, если у тебя не останется твоей памяти и опыта, возможно, ты просто повторишь все сначала. — Ну и что? — он возразил машинально. — Да и не получится повторить, хоть что-то да изменится. Мелькор откинулся в кресле так, что лицо спряталось в тени, помолчал, а потом спросил: — Ты бы многое хотел изменить? Он кивнул раньше, чем подумал, потом тряхнул головой, снова кивнул, усмехнулся сам себе. Мелькор спокойно наблюдал за его метаниями, и Саурон наконец замер в ожидании очередной поучительной истории. Не то чтобы он воспринимал их все как непререкаемый закон, скорее, просто имел в виду, когда сомневался, как поступить. — Ну так что? — уточнил Мелькор, выныривая из тени. — Наверное, измени я что-то, все равно был бы недоволен, — ответил Саурон и, получив одобрительный кивок, продолжил. — Я бы не хотел, чтобы мы проиграли в той первой битве, когда… — он замялся. — Меня пленили, — спокойно продолжил Мелькор. — Но? — Но вот мы побеждаем сейчас, и мне становится все скучнее. — То есть пока меня не было, вы веселились? Смотревший в камин Саурон перевел на учителя ошарашенный и полный обиды взгляд. — Как ты мог обо мне такое подумать?! Мелькор рассмеялся и поманил его к себе рукой. Саурон недоверчиво на него покосился, но все-таки поднялся со своего кресла и подошел, уселся у ног. Он часто сидел так, едва ли не ликуя от собственной избранности, когда Мелькор собирал остальных учеников на такие вечера историй. Все рассаживались по кругу, и только он один был ближе всех к учителю. Он и остался один, самый близкий и единственный выживший из того круга. И снова сидел на этом месте, прижавшись спиной к ногам, верный ученик и обиженный мальчишка. — Я и не думал, — рассмеялся Мелькор. — Так что там с твоими изменениями? Саурон недоверчиво фыркнул, но спорить не стал. — Не хочу я уже ничего. Скучно. Все отлажено, выдрессировано, вымуштровано, у нас превосходство в числе и силе, при каждом моем появлении можно составить новый сборник бранных слов, и даже Валар нас не трогают. — Это время быстро пройдет. Ты хочешь войны? — Я хочу заняться чем-нибудь, а не гоняться за мухами наперегонки с Тхурингветиль. — Сколько времени тебе нужно, чтобы уговорить Глаурунга пообедать эльфами? Он хотел действия и получил его: научить орков не бояться огромного дракона, проследить, чтобы тот не подрался с балрогами, а если и подрался, то без лишних последствий, продумать план нападения и воплотить его в жизнь… А потом времени на скуку больше не оказалось. Они сами поднесли огонь к сухому стогу сена, и тот занялся, разгорелся в настоящий костер и перекинулся на то, чтобы было рядом. Ветка к ветке, искра к искре — пламя потянулось дальше, поглощая все на своем пути, включая тех, кто его заставил его вспыхнуть. После череды побед они едва успевали отбиваться. Казалось, кто-то еще более могущественный чем Эру, пожелал, чтобы Мелькора больше не существовало, и Арда поднялась и кинулась выполнять приказ. Совместной мощи балрогов и драконов, заботливо выведенных самим Сауроном, не хватало. Он со смесью боли и ненависти смотрел, как умирают один за одним золотые создания и в бессилии сжимал кулаки. Мелькор запретил ему вступать в битву самому, опасаясь, что на этот раз объединенные силы смогут собраться для того, чтобы нанести смертельный удар по тому, кого они звали Гортхауэром. Саурон согласился, но с условием, что Мелькор тоже останется командовать со стороны. Возможно, решение было глупым, но впервые за все время страх потерять друг друга оказался сильнее нежелания потерять власть. Возможно, стоило выйти вместе и вместе погибнуть, не оставив Валар более повода для насмешек. Но история по-прежнему не знала сослагательного наклонения. Когда-то ненавистная, а впоследствии ставшая родным домом крепость рушилась, как рушилось все внутри Саурона, когда он вновь увидел цепи на руках учителя. Но последний приказ: не смешиваться, еще звучал в голове, и Саурон, впившись зубами в руку, смотрел, как исчезает в пыли все, чего они достигли. А потом почувствовал на себе чужой взгляд. Время замерло, и во всем мире сейчас существовали лишь бросавший в лицо мелкие обломки камней ветер и спокойное лицо победителя. Сложив руки на груди, Эонвэ смотрел на него прямо и без тени ликования, с таким видом, словно ни секунды не сомневался в исходе битвы, и будь Саурон хоть немного глупее, бросился бы на него. Но он снова остался наместником, теперь не только без владыки, но и без крепости, а значит, от него потребуется куда больше усилий, и не стоит тратить их на того, кто не принесет ему никакой пользы. И пусть сейчас ему кажется, что он хуже, чем мертв, это пройдет. За спиной Эонвэ снова собиралось войско, поднимая едва улегшуюся пыль, и она казалась призрачными крыльями огромного орла. Саурон пообещал себе, что в их следующую встречу этот орел станет его ужином, обернулся волком и мгновенно исчез из виду. Но встреча настала куда раньше, чем он предполагал. У них не было ни плана, ни договоренности, ни связи, и поэтому Саурон узнал о приговоре намного позже того, как он был приведен в исполнение. А узнав — кинулся туда, куда никогда не явился бы ради себя. Эонвэ не поверил его словам ни на секунду, но Саурон и не надеялся на это. Ему нужно было знать, есть ли шанс, хоть один шанс на возвращение Мелькора, и потому он ловил каждое слово, склонившись едва не до земли больше в попытке скрыть ненависть в глазах, нежели ради самоуничижения. Но все, что он слышал, лишь повисало новым тяжелым звеном в цепи, приковывавшей его учителя к неведомому миру, в который его изгнали. Наверное, он выглядел достаточно жалко, прибитый к земле безысходностью их нынешнего положения, настолько жалко, что это проняло даже Эонвэ. Он предложил ему прощение. Не свое, конечно, у него не было права прощать равных себе, но он готов был просить за него перед Манвэ. Саурон готов был отправиться хоть к Эру и обречь себя на любое наказание в обмен на прощение Мелькору. Но для него не будет прощения, он понимал это как никогда ясно, любое обещание станет ловушкой, и как бы ни было стыдно Саурону за то, что он здесь, цел и невредим, он не стал даже пытаться. *** Он затерялся в человеческой жизни настолько, что уже и забыл, кем был раньше. Он сам отдал себя в руки людскому королю, и тот, довольный диковинной игрушкой, развлекался как мог. Теперь его имя было — Аннатар, но все, что он хотел дарить, были боль и смерть. Он и делал это чужими руками, кольцами на этих руках, на ходу создавая культ, которого никогда не должно было быть, потому что этот культ он создавал в первую очередь для себя. Чтобы не забыть. Чтобы все знали. Чтобы казалось, будто он все еще здесь, вот-вот вернется и возьмет все в свои руки. Казалось бы, после всего, что произошло, он не должен был так поддаться собственному обману, но ничего другого у него не осталось. Кроме кольца, по-прежнему обещавшего, что все пройдет. И все действительно прошло, на этот раз, по всей Арде. Он поверил в возвращение в ту же секунду, когда дрогнула под ногами земля. Сбывалось пророчество, заложенное в память с того мига, как они все были воплощены или рождены. Никто не должен был знать о нем до того момента, пока оно не станет реальным, и настал миг, когда весь мир стал един в понимании своего конца. Последняя битва, после которой для кого-то все начнется заново. История все знала, лишь ждала нужного момента. И он настал. Вот только произошло все слишком быстро. Свет сменился тьмой, той самой Вечнодлящейся тьмой, что должна была поглотить сыновей Феанора, доживи они все до этого момента, и всполохи всепожирающего пламени не могли разогнать ее. Саурон рванулся было вперед, но его отбросило прочь, и во тьме прогремел голос, которого он не ожидал более услышать. — Не сейчас. А потом не настало. *** Свет поначалу показался ему светом Сильмариллов, а потом он огляделся и понял, что вокруг нет более ничего. Ни разрушений, ни мертвых, ни городов, ни их обитателей, ни земли, ни моря, ни неба, лишь белая пустота во все стороны. Что-то такое же белое, похожее то ли на туман, то ли на не имеющий температуры снег, опускалось и на него, и первым порывом было стряхнуть с себя то, что пыталось поглотить его. А потом на белом появились тени, и он застыл, ошеломленный. Они стояли перед ним — пятнадцать существ, правых в своей победе. Тринадцать Валар, отбросивших человеческое обличие, тринадцать сущностей, очертаниями и цветом напоминавших о том, за что несут ответственность. Четырнадцать — Эонвэ. Пятнадцать — Эру. Ни слова не было произнесено, но Саурон понял: все. Все прошло. Его учитель всегда был прав, повторяя это. Все проходит, день за днем, и это день, когда прошло действительно все. Сейчас белое ничто поглотит его, проникнет внутрь, развоплощая, и он прекратит свое существование. И память о Мелькоре — вместе с ним. Они словно ждали, когда он мысленно произнесет это имя. По одному они медленно растаяли, и только Эонве остался стоять, лишь отошел в сторону так, чтобы Саурон заметил. Безжизненное тело казалось лишь пятном, но ему не нужно было ясно видеть, чтобы осознать. Мелькор. — Можешь попрощаться, — произнес Эонвэ, чуть склонив голову набок. В его глазах прирожденного судьи светилось сочувствие. Значит, действительно конец. И он пошел вперед, не оглядываясь, не останавливаясь, с каждым шагом сам становясь все призрачнее, словно мир стирал его со своего холста. Дойти стало целью жизни, дойти раньше, чем его сотрут полностью, и если это последняя насмешка Валар и ему не суждено добраться до учителя, он все равно подойдет так близко, как только сможет. И он подошел. И бессильно упал на колени, прижимая ладонь к грязной щеке. Как вышло так, что его учитель был мертв, а сам он — нет? Сможет ли он простить себя за то, что смог столько времени жить? Рука стала совсем прозрачной, и Саурон зачарованно смотрел сквозь огненную дымку на лицо Мелькора, казавшееся живым за этим оранжевым светом. Но это была лишь иллюзия. Его развоплощали, кроха за крохой, и только кольцо, до сих пор державшееся на пальце, напоминало о том, что его дух еще недавно был заключен в плоть. Кольцо. Он осторожно отнял руку и снял его, положил на ладонь, намереваясь накрыть ее рукой учителя и в последний миг разделить последнюю реальную вещь, что их связывала. Надпись на металле блеснула в его собственном свете, и Саурон, едва успев прочитать ее, уронил кольцо. Наклонился поднять — и метель невиданной силы пригнула его к земле, к чужой груди, и он прижался к ней и зажмурился, готовый к тому, что в следующий момент его не станет. Но метель пронеслась и утихла, и мир начал проясняться, а он все еще сидел здесь, и рука его вновь начала обретать твердость, потому что ее сжимала другая рука. Он открыл глаза, приподнялся — и встретился взглядом с невероятно усталыми, но живыми глазами. «Ничто не проходит». — Но ты говорил…. — он не понимал, что происходило, не осознавал, что произносит. Мелькор крепче сжал его руку и кивнул в сторону: — Слышишь? Еще кивок: — Видишь? Белая пустота исчезала, и страшную тишину заполнила музыка, в такт которой мерцал на свежевыпавшем снеге — действительно, снеге — свет. — Это не конец? — спросил он, крепче вцепляясь в руку Мелькора, словно тот в любой момент мог растаять вместе с пустотой. — Это начало. Никто не может обещать, что и эта история не кончится так же, если не хуже, — он приподнялся и другой рукой коснулся щеки Саурона, снова поворачивая его лицо к себе. — Хочешь попробовать заново, зная, что можешь получить? Выбор только за тобой. Саурон поднял голову и, глядя в проявляющуюся на недосягаемой еще высоте голубизну неба, крикнул громко и насмешливо, надеясь, что его слышат все: — А почему бы нет?