Иллюзия жизни

Поздно ночью через все запятые дошел наконец до точки. Адрес. Почта. Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки. Тихо. Звуки. По ночам до меня долетают редко. Пляшут буквы. Я пишу и не жду никогда ответа. Мысли. Рифмы. Свет остался, остался звук – остальное стерлось. Гаснут цифры. Я звонил, чтобы просто услышать голос. Всадник замер. Замер всадник, реке стало тесно в русле. Кромки .Грани. Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве. (с) Сплин - Письмо

Война разрушила Берлин, отстраиваемый шестьсот лет, всего за два года. Я с ужасом смотрел, как старинные здания, любимые мной многие века, превращались в осколки своего былого величия. Хевен Густва, Элисон, Петра - все превратилось в прах. Собирая себя и свои дома по осколкам, старые вампиры прятались все глубже, зарываясь в недра Берлина, в подземные катакомбы, созданные еще Фридрихом I. Хотя и там было небезопасно. Сотни новейших машин Гитлера буравили нижние уровни города, создавая новые проходы. Густав пытался контролировать сумасшедшего диктатора, но ему явно это плохо удавалось. В 1943 вернулся Вильгельм. Он продолжал скрываться, но от меня и Катерины никто не скроется. Моя госпожа была к нему слишком благосклонна и не сообщила принцу о присутствии его врага. Мне пришлось поддержать ее, хотя я столетиями мечтал избавиться от Вильгельма. Когда в 1933 сенешаль сбежал из Берлина, гонимый пробудившимся от десятилетнего застоя Густавом, я наконец вздохнул с облегчением. Да, Катерина скучала, но очень быстро оправилась, ей больше не хватало Диты... или мне... С Вильгельмом пропал и Анжело. Лишившись командования, гули, по привычке, пытались сохранить былую иерархию, но я быстро разогнал их, не давая поддерживать эту старую систему подчинения. Эдвард, гуль шерифа, собрал под собой тех, кто не смог отмести привычные устои, но в 1944 он получил становление, и более никто уже не пытался командовать всеми сразу. Небольшие группировки образовывались и образовываются по сей день. Но они не сравнятся с диктатурой Анжело. Мне пришлось поддерживать контакт с вернувшимся чаилдом Густава. Этого хотела Катерина, сама она не могла с ним пересекаться, так как была под жестким контролем своего сира. Я же относил Вильгельму записочки и вообще снова попал ему в подчинение. Не понимаю, почему он всегда мной командует... Вместе с Вильгельмом вернулся и ненавистный Анжело. Но что-то неуловимо изменилось в нем, сломалось. Он следовал за своим господином по пятам, не спорил, не лез в разговоры. Вел себя как обычный телохранитель, но в его глазах виделся безумный страх. Страх изменившегося мира, страх разрушающей войны, страх нового, смертоносного оружия и машин. Я смог с этим справиться. Дита помогла мне, подтолкнула, заставила учиться, и я благодарен ей за это. Не все мне давалось легко, некоторые, казалось бы, элементарные вещи я разбирал годами, но технологии этого мира не казались мне такой уже большой загадкой, и потому не вызывали панического ужаса. И да, я скучал по своей подружке, по Дите. Она уехала так внезапно, не оставив после себя ничего... никаких следов. Петр тоже взбесился, обнаружив ее пропажу. Но Джетт смог договориться с Карлом, как всегда выставив себя героем, что спас девочку от голода и близящейся войны. Петр покинул Берлин в сорок четвертом, когда его капелла превратилась в груду обломков после очередной бомбежки. Это место занял Максимилиан, который долгое время держался в тени Петра, а потом на арену вылез и его чаилд, проклятый нацист Гиммлер. Последний превратил старую капеллу в огромное подземное сооружение, наверняка прибрав к рукам все забытые в спешке Петром исследования. Зато “ЛибаАйма” после реставрации и перестройки превратился в шикарный дорогой ресторан с множеством комнат и услуг. Гиммлер также собрал приличный херд и заграбастал Диту, когда та вернулась в 1945. Да... она вернулась... но об этом позже. В 1943, во время одного из обходов Катерина попала под бомбежку. Она успела укрыться в одном из зданий, связалась со мной, испуганная, раненная. Я тотчас бросился ее искать. И вовремя. Одна из бомб ударила точно по дому, где она скрывалась, я вынес ее из огня, но она сильно пострадала. Один из осколков пробил ей грудь, а несколько арматур, как копья, торчали из ног и плеча. Я перенес ее в подземелье, дотащил до старых скрытых ходов. Я не представлял, как лечить ее, как выхаживать, ее повреждения выглядели летально, и лишь то, что она не превратилась в прах, говорило о том, что она еще жива. Несколько дней и ночей мы с Ангелиной ходили над ее телом, не зная, что делать. Ангелина уговорила меня извлечь посторонние предметы, и мы, отбегая каждый раз, когда Катерина вздрагивала, освободили ее от железа. Но она не проснулась. Не пришла в себя. Я кормил ее кровью, собирая ее с трупов солдат или убивая не успевших спрятаться жителей города. Она медленно вылечивалась, но оставалась без сознания. А значит, это был торпор – мертвый сон вампиров. Она могла пролежать так год, два, столетие. Я понятия не имел, как выводить вампира из такого состояния. А все что я слышал – были страшные истории безумия и ужаса, которые следовали за таким сном. После долгих переговоров (мне пришлось сообщить об этом Густаву и Вильгельму), принц города указал мне следить за ней и скрывать, пока обстановка не наладится. Вильгельм помог мне проткнуть ее тело колом, чтобы ее пробуждение не было для меня неожиданностью, и пообещал, что сразу после окончания войны он потребует у тремеров ее восстановления. Колдуны знали как справляться с этим и могли вытащить ее очень быстро. Я поселился под землей. В старом склепе, что служил иногда прибежищем Вильгельма. Мы с Ангелиной вырыли там глубочайший лаз. Склеп строился из тяжелых каменных плит, но прямое попадание могло разрушить и его. Вынеся плиты из самой глубокой точки подземелья, мы капали почти два месяца, сначала в ледяной осенней земле, потом в каменной промерзшей зимней почве. Углубившись почти на десять метров, сделав туннель и комнату для Катерины, я обнес его деревянным каркасом. Залил все бетоном, превратив наш лаз в каменный короб. Спустив в него тело госпожи, мы установили несколько дверей и скрыли вход в него каменными плитами. Я жил рядом с ней, следил, проверял. Старый склеп стал моим домом на два года. Изредка спускаясь в покои госпожи, чтобы кормить ее и брать ее кровь, я почти не поднимался к солнцу. Я почти сам стал вампиром. В Берлине не было Скорджа, но он и не нужен был, учитывая обстановку в городе. Постоянные бомбежки, войска, вынимавшие из постелей неугодных и отправляющие их в концлагеря. Расстрелы, казни, убийства. Люди в этом мире стали страшнее вампиров. Я слышал историю о молодом гуле носферату. Гениальный мальчишка, талантливый, умный. Но имел еврейские корни. Днем хозяин не смог защитить его. А он защищал своего господина. Через два года хозяин нашел его в концлагере. От мальчишки не осталось ничего. Он стал высохшим скелетом, чудом не попавший в газовую камеру. Чудом переживший голод и холод. В нем уже давно не было ни капли вампирской крови. Но когда носферату появился перед ним, мальчик упал на колени и попросил спасения. Он хотел смерти. «Даже вампиры кажутся мне ангелами по сравнению с нацистами», - были его последние слова. Он слишком мало знал о вампирах. Но и я согласился бы с ним. Одиночество в склепе сводило с ума. Ангелина приносила мне еду и новости, а я сидел рядом с Катериной как верный пес, выходя лишь по нужде и для охоты, чтобы снабжать госпожу кровью. Брали мы у нее очень мало, и от голода я вновь спал впадать в безумие. Мне стыдно в этом признаться и я стараюсь забыть и выкинуть это из своей головы. Я несколько раз насиловал обездвиженное тело моей обожаемой госпожи. Несколько раз почти обескровливал ее, стараясь успокоить свой голод. Несколько раз пытался ее уничтожить, убить, окончательно. Это было тяжелое время. Заточение, одиночество, безостановочные убийства и взрывы над головой. Когда я поднимался на поверхность, я не знал, день сейчас или ночь. Я не узнавал свой город, я не понимал, где я нахожусь. Пару раз нас проверял Вильгельм, видя меня в таком состоянии, он качал головой, предлагая вновь стать моим господином. Но мне это было не нужно. Я готов был остаться с Катериной и следить за ее обездвиженным телом десятилетия. Холод сильно подорвал мое здоровье, плохая еда, отсутствие гигиенических средств и сырость. Все сказалось на мне. Я похудел на тридцать кило. Подхватил множество болячек бедняков, может даже проказу, тело гулей значительно сильнее, но избавиться от насекомых это мне не помогало. Когда окончилась война и Вильгельм пришел забрать Катерину к тремерам, я был страшнее узников Моабита. Май 1945. Город разрывали союзники. Море вбежавших в павший Берлин солдат разоряли то, что не разрушили бомбы. Повылазившие из своих нор тореадоры всячески пытались спасти культурные ценности и древние красоты. Но спасать было почти нечего. Лишь по счастливой случайности замок Кормфилд уцелел. Несколько бомб взорвалось на каменных ограждениях, ломая взрывной волной и осколками крыши малых комнат и выбивая окна, но в остальном, не считая пыли и грязи, он был как новый. Через неделю после подписания мирного договора я сопровождал Катерину к тремерам. Пока новая капелла отстраивалась, тремеры поселились в здании военного университета. Там для них было немного места, лишь пара полуподземных комнат, библиотека и чайный зал. Но уже тогда Гиммлер пытался восстановить бизнес Петра. Тогда я увидел Диту, я смотрел на нее лишь мгновение и, отводя взгляд, поспешил за Максимилианом, относя тело госпожи в лаборатории. В тот момент я не мог радоваться или грустить. Одиночество и война уничтожили мою способность что-либо чувствовать. Мне казалось, что мое сердце пусто, черство и не бьется. Дита с трудом узнала меня, она смотрела мне в след еще долго, но я даже не обернулся. Я наблюдал за пробуждением Катерины. Максимилиан мне позволил. Даже Вильгельм был выставлен за дверь, тремеры не хотели распространяться о своих тайных ритуалах. Я же наблюдал всю процедуру, стоя на коленях и молясь своей драгоценной богине. Она пробудилась, проснулась, ничего не помня. Я бросился к ней, но она рассердилась на мой страшный, неопрятный вид. Зато Вильгельма она была рада видеть как никогда. Она проснулась полностью свободная от Густава, это безгранично радовало. Следующие годы она провела с любовником, она была с ним до того, как Густав узнал о ее пробуждении. Это время было по-настоящему прекрасным. Она вновь улыбалась, смеялась и обнимала меня. Вела себя как пятьсот лет назад, полная жизни, счастья, любви. И, хотя мне пришлось подымать город из руин почти своими руками, почти без средств и помощи других, я был счастлив видеть ее такой. После тремеров Катерина отправилась к Вильгельму, он приобрел небольшой дом за охотничьими угодьями Груневальда. Он не спешил возвращаться в Шарлоттенбург, скрывая свое присутствие от Густава. В городе снова начался голод, очередная блокада. Но вместе мы справлялись со всеми этими бедами спокойнее и проще. Союзные войска разделили Берлин, разбили его на несколько частей, и вскоре я понял, что Густав отделен от нас непроходимым кордоном вооруженных солдат. А значит, он не мог добраться ни до Вильгельма, ни до Катерины. Я не знал, сколько это продлится, но ловил момент и наслаждался прекрасным расположением духа своей госпожи. Крепость Шпандау, где вновь поселился вернувшийся пират, а значит и Дита, так же остались на стороне Американских территорий. Я несколько раз подъезжал к их острову, но не рискнул беспокоить их и ее. Вернувшись в свой родной Кормфилд после двухлетнего заточения под землей, я первым делом привел себя в порядок. Состриг волосы почти под корень, избавляясь от насекомых, сбрил отросшую бороду и остриг когти. Ангелина принесла мне множество мазей и трав от странных наростов и лишая, я сам не представлял, что это и как оказалось на моем теле. Приведя в порядок себя, я привел в порядок и наш замок, Катерина была очень довольна, гуляла в маленьком садике, что я высадил для нее, гуляла в поле и даже немного покаталась на моей новой машине. В хорошем настроении она вроде не боялась их. Она почти не занималась делами скорджа, да и ловить было некого. Город опустел, все сбежали, и живые, и мертвые, и никто не рисковал сунуться в осажденный Советами Берлин. В марте сорок шестого блокада была снята, и город расцвел в весенних цветах и постройках. По указу Вильгельма я организовал несколько строительных компаний и направлял людей на те объекты, которые были необходимы господам. Видя, как отстраивается новая тремерская капелла, я вновь заскучал по Дите. Я знал, что она в городе, но в последние несколько лет своего заточения я не написал ни слова, а когда она вернулась, не зашел и не поприветствовал. Она вновь стала приезжать к Катерине и Вильгельму, подкармливая своей кровью. Каждый раз, замечая ее, я хотел подойти, поздороваться, но каждый раз меня что-то отвлекало, и я лишь отвечал на ее скромный взмах рукой и убегал по делам. В конце концов поняв, что так продолжать я больше не могу, я решил сам найти ее. Но у Джетта ее почти никогда не было, тремеры всегда отвечали, что она занята до ночи, а после встречи с Вильгельмом Альберт мчал на машине к капелле, не позволяя мне сказать ей и слова. Приезжала она больше не по обычному расписанию, и, как я понял, Гиммлер, получивший ее в свое распоряжение, пообещал с продаж ее крови Джетту 80% прибыли, а это в два раза больше, чем давал ему Петр, а Джетт отдавал ее любому, кто был готов платить. Мне не удавалось с ней просто увидеться, я снова скучал, впадая в тоску. Ночью я был счастлив видеть свою госпожу полную жизни, радости, счастливую и свободную. Днем я обходил все отстраиваемые объекты и метался по Берлину, пытаясь встретиться с Дитой. Единственной, по-настоящему любимой. Она была так близко и так далеко. Я бы смог прожить и без нее. Выполняя поручения Катерины, заботясь о госпоже, наслаждаясь ее кровью и временными проблесками сознания, когда она добра и весела. Я бы мог забыть Диту и жить, как и прежде — рабом без души и сердца, встречаться с проститутками и притворяться, что люблю безответно Катерину. Я бы мог. Но с Дитой я был жив, а без нее я мертв. Я не видел ее двадцать лет, ждал, мечтал о ней. И вот она в Берлине, и я не могу с ней встретиться. Я вновь застал Диту, убегающую из дома Вильгельма. Бросив все, я помчался за ней, выхватил прямо из машины Альберта и, быстро кинув ему, что мне требуется всего пара минут на разговор, отвел ее в сторонку. Меня часто охватывал страх, что она не хочет больше со мной общаться, что я надоел ей, что она нашла нового друга и мы больше никогда не будем вместе. Я стоял рядом с ней и боялся, что она прогонит меня, не выслушает, не улыбнется. Но она обвила мою шею руками и крепко обняла. - Как же я скучаю. - Голос ее, такой страстный, родной, обожаемый, оглушил меня, лишая чувств. Я потерял дар речи, радуясь, наслаждаясь, живя этим мгновением. - Прости меня, Гиммлер не дает мне дышать. Я приеду к тебе, как только найду хоть пару свободных минут, - быстро прошептала она и, отпустив, вернулась к машине. Через мгновение она исчезла, а я все стоял так, не в силах пошевельнуться, удерживая на себе ее отпечаток, ее запах, ее тепло. Я даже не представлял, насколько сильно мне не хватает ее. Я ждал, ждал каждый день и каждую ночь. Серые дни, черные ночи. Но она не приходила. Шли недели, месяцы, а ее все не было. Меня вновь одолевал страх, что она больше не появится, что больше не любит, что забыла. Мне было больно, тяжело. Наверно я страдал так громко, что даже Катерина заметила. Сразу пообещала поговорить с тремером, дать мне шанс увидеться с подругой. Я был ей благодарен. Но ничего не менялось, Диты не было, и я утопал в своей депрессии. Октябрь 1946. Снова осень, года летели как дни, я терялся в них, забывая, когда я родился и жил. Я убирал опавшую листву, осыпавшуюся с двух, переживших войну, дубов, они были ветвисты, могучи и стары почти так же как и я. Их кроны летом закрывали обзор на замок Кормфилд, скрывая хевен Катерины от любопытствующих глаз. Зимой они прятали нас снежными коронами. Я любил заботиться о них, потому что они заботились о нас. Замок преобразился, Вильгельм не поскупился и сам выделил мне средства. Также строительный бизнес приносил неплохие доходы, и часть прибыли я оставлял себе. Я вложился в восстановление старого сада, что так любила госпожа; каменной стены, что огораживала территорию; и древних стен, сложенных руками деда Катерины Кормфилд. В дальней части сада был отстроен гараж, где я поставил свой автомобиль. На воротах установил тяжелые железные решетки, чтобы посторонние не могли легко к нам проникнуть. И лишь начищенный флюгер времен короля Артура привлекал внимание коллекционеров и птиц. Кто-то позвонил в звоночек за воротами. Бросив грабли, я подошел к литой двери из стали, вставленной в каменное ограждение. Сквозь решетку ворот я увидел ее. Прекрасную, любимую. Дита пришла ко мне, и я поспешил впустить ее во двор. - Здравствуй Бэн, - произнесла она. Ее голос был такой теплый, такой дорогой. Молча, протянул ей руку и повел в дом по уложенным камнем дорожкам. Помог ей подняться по высоким старинным ступеням и все так же, молча, впустил в дом. Я боялся спугнуть наваждение, не верил своим глазам и ушам. Я ждал ее двадцать лет, и вот она рядом, ее рука в моей руке, и я не мог ее отпустить. Больше никогда. В доме я помог ей снять темное теплое пальто, повесил его в отстроенный недавно гардероб и наблюдал, как она снимает сапожки. Дита выглядела чудесно в узком платье, что вошли в моду после Великой войны. В тонких кожаных перчатках, делающих ее руки еще более изящными, аристократическими. Аккуратно уложенные волосы, удерживаемые вязаной сеткой. Черный поясок на талии, подчеркивающий ее идеальную фигуру. Я бы мог смотреть на нее вечность, но просто смотреть мне было не достаточно. Проводил ее к камину – наш общий зал преобразился, обставленный дорогой современной мебелью, он выглядел уютно и тепло. Но я не знал, что сказать ей. Не существовало таких слов, чтобы описать, как я скучал по ней, как люблю ее, как она мне нужна. Единственная, кто мог заставить меня улыбнуться, кто сдерживал меня от растворения в этой бессмысленной вселенной мира тьмы, кто согревал мое сердце, уверяя, что даже спустя столетия я был способен любить. Усадив Диту в одно из кресел и встав перед ней на колени, я прижался к ее ногам. Короткие современные платья – ее обнаженные коленки, гладкие и любимые. Я целовал их, я плакал, беззвучно, без слез. Запах ее кожи. Я был счастлив. Дита гладила меня по волосам, лицу, спине. Бархатные пальцы. Красивые запястья. Ниточка с моим колечком. Я обожал ее. И она была со мной. - Здравствуй, Дита, - наконец смог вымолвить я. - Все хорошо, Бэн, я вернулась, я дома...