clown

      Итак, Джисон.       С Джисоном он познакомился пару месяцев назад, когда их с Чаном позвали в бар «тряхнуть стариной». Чанбина, если честно, хотелось взять в удушающий за такие приколы, потому что Минхо выпустился из универа только в прошлом году — камон, Чанбин младше всего на год, какие, блять, шутки про старость? — но Чан только сокрушенно посмеялся. Потому что привык.       Минхо тоже так дразнился после его выпуска.       В общем, они пошли. Не то чтобы Минхо сопротивлялся, просто дел стало как-то резко много, потому что только полученная работа выпивала все соки. Не физически — морально. И да, универ — это сложно, тяжко, иногда давяще, но это универ — там ты не один; с тобой, как минимум, вся группа таких же потерянных невдупленышей, которые глупо хлопают глазами и проебывают дедлайны, чтобы потом экстренно за шоколадки, красивые глазки и подлизывания сдать курсовые и закрыть хвосты.       На работе не так.       На работе есть коллеги, начальство и строгий график. На работе ты — не замученная потеряшка, которую можно пошпынять ради собственного удовольствия, но сжалиться после третьей пересдачи и поставить зачет. На работе твои проебы — это твои проебы, и никто — вообще никто — не будет разбираться в причинах, почему ты не справился.       Минхо ходил на стрессе и ахуе.       Поэтому, когда он сидел вечером в пятницу после работы и пытался расслабить вспухший мозг порцией сраных тик-токов, а ему позвонил Чанбин со своим:       — Йа-а-а, Лино, пивасика?       Он собрался так быстро, что и пяти минут не прошло, как он проворачивал ключ в замке.       На самом деле Чанбин их наебал. Ну, потому что «пивасик» подразумевает под собой лайтовый лофт-барчик с приглушенным освещением, негромкой музыкой и фоновым шумом нестройного хохота за соседними столиками.       На деле Чанбин притащил их в блядушник.       Блядушник оказался клубным баром, и Чанбин с претензией хлопал глазами и тыкал пальцем в меню с непоколебимым:       — Здесь есть пиво? Есть. Семь позиций. Чего выебываемся?       И, в общем-то, правда — чего?       Пиво налито, стол занят, и даже долбящая в уши музыка не так раздражала, как в самом начале. Потому что сраный hype boy, будь он неладен. Минхо любил эту песню.       Потом Чанбин отпивает свой сладко-приторный коктейль вырвиглазного цвета фуксии — Минхо косился на него с подозрением, потому что, наверное, они с Чаном правда старые со своим пивом и простым джин-тоником, — и говорит:       — Скоро Хенджин с друзьями подтянется, — непринужденно, даже не смотря на реакцию, ловя ускользающую трубочку языком. Минхо подумал, что Чанбин еще более странный, чем он сам, а вообще — ему бы, может, транс-переход сделать со своей любовью ко всему девчачьему. Ноу буллинг, джаст имеджн, но размах плеч Чанбина, его бицуха размером с собственную ляху, грудак широтой с Атлантику — и эти футболочки со стразами, розовые коктейли с зонтиками и щедро сдобренные лаком волосы. Если однажды он придет и выдаст: йоу, бро, я сел на гормоны — Минхо не удивится. Вообще. — Вы всех знаете, не парьтесь. Ну, только Лино не знает одного. Но Джисон классный, он тебе понравится.       — Я знаю Джисона. Косвенно, — Минхо напряг память. Он слышал о Джисоне от этих двоих, да и Хенджин часто упоминал имя в разговорах. Кажется, пару раз они даже сталкивались в универе, когда Хенджину надо было что-то передать через его соседа по комнате. Так что — да. Косвенно они знакомы. Наверное.       Чан довольно закивал и залип в телефон. Он тоже после работы, и тоже устал. Только Чанбин со своей закрытой сессией светится как блядский прожектор и готов на свершения из разряда «да я щас вообще трусы сниму!».       В общем, пришел Хенджин.       Хенджин пришел в компании еще четверых парней, и Минхо правда знал каждого из них: Феликса — из танцевальной студии, где они совместно посещали классы хип-хопа и грува; Сынмина как просто хорошего друга Чанбина, которого тот с завидным упорством таскал с собой на все вылазки; Чонина — как друга Сынмина.       И Джисона.       — Йоу, бро! — Джисон орет громче музыки, улыбается, звенит сережками и цепями на шее, хлопает Чана по спине. Потом нагибается к привставшему Чанбину, агрессивно целится ему куда-то губами в висок, целует со звонким чмоком — довольный до пизды, — и смотрит на Минхо.       — Давно не виделись, хен, — он протягивает руку, и Минхо тянется в ответ, смотря в глаза — те искрят бешеным весельем. — Как жизнь? Как во взрослом мире?       Они жмут друг другу руки — не за ладони, как предполагал Минхо; Джисон вальяжно хватает его предплечье, как обычно здороваются закостенелые братаны, — и Минхо со смехом стонет:       — Блять, чувак, не порти настроение!       Смеются все. Кроме заебанного Чана.       Они ужимаются и садятся ввосьмером за узкий длинный стол, совместно выбирают из липкого обляпанного меню, что выпить — Джисон радостно визжит, что акция один плюс один распространяется на все шоты, и подбивает Феликса на Б-52, — а после нестройной гурьбой новоприбывших отправляются к бару. Чонин — наиболее спокойный из всей толпы — спрашивает, взять ли что-то троим оставшимся, которые пришли раньше, и Минхо просит еще светлого нефильтрованного.       — Серьезно? — Джисон возвращается со своим шотом и высоким бокалом пива, хихикает и ставит его перед Минхо. Тот вздергивает бровь вопросительно. — Пиво? От него же не везет.       Минхо ухмыляется.       — Вот именно. От него не везет.       — Скучный старпер, — хихикает Джисон, и, в общем-то, это было бы обидно, если бы не следующее, более тихое и спокойное: — Я попробовал, оно вкусное. Наслаждайся.       И Минхо наслаждается — пивом, вечером, компанией. И чрезмерно активным Джисоном.       Он садится рядом, соприкасается с ним плечами и коленками — потому что стол правда маловат для их компании, а с краю сидит недовольный Сынмин, елозящий на скамейке каждый раз, когда Джисон подпрыгивает и смещает его к краю. Минхо и самому приходится вжимать Чана в стенку, но ему настолько похуй — джин-тоник и рабочий день взяли свое, и он просто сидит, привалившись виском к стенке, и слушает чужой треп и смех, изредка вставляя смешки и короткие фразы. Минхо — единственный, кто понимает его состояние, заботливо гладит его коленку через джинсы, потому что Чан — герой в его глазах.       Отпахать целую рабочую неделю без выходных и приехать с ними в бар — это не так-то просто, на самом деле.       В общем, вечер идет. Трек сменяется треком, шоты обновляются с завидным упорством. Чанбин уговорил Чонина выпить на брудершафт самбуки, и Хенджин снимает видео, чтобы потом выложить это в инсту с отметками. Феликс трепется с Сынмином о том, как прошли экзамены — одногодки, а Джисон — он везде и всюду: потрындит тут, посмеется там, ляпнет шутку здесь и снова вернется к чужому диалогу.       Он ерзает без перерыва. Бедро Минхо нагрелось от постоянного трения.       Новый заход к бару — на этот раз пошли все, кроме задремавшего Чана, и Минхо снова гладит его ногу, просто потому что он любит Чана, правда, любит, сочувствует и бесконечно ценит ту жертву, которую он принес ради того, чтобы просто провести время с друзьями, ужимая себя в банальном счастье уснуть дома в мягкой кровати. Ушли все, кроме Чана и Минхо.       И Джисона.       Минхо думает, что это забавно — то, как он расплющился щекой на руке, потому что четыре шота за полчаса делают свое дело, и Джисон румяный, подобревший и хорошенький в том самом смысле алкогольного опьянения.       И, несмотря на размазанность, болтливый.       — Почему мы раньше не общались? — спрашивает он и вяло моргает, и в его тоне нет никакой шутки. Минхо жмет плечами, задумавшись.       — Не знаю. Разные курсы?       — Мы могли бы дружить через Феликса, — он тоже жмет плечами в раздумьях и возит пальцем по неровностям на деревянной столешнице, но смотрит в глаза. — Вы же ходили в одну группу на танцах.       Минхо отпивает из бокала.       — Да. Мы с Ликсом неплохо общались в то время. Даже ходили после тренировок перекусить.       Джисон усмехается, и Минхо почему-то улыбается в ответ.       — Странно, что судьба нас раньше не столкнула, — он вытягивает вперед мизинец. — Дружба?       — Клятва на мизинчиках? — хихикает Минхо ехидно, но все равно обхватывает чужой палец под тихий смешок и трясет им в воздухе. — Дружба.       Дружба. Да. Дружба.       Дружба — ходить вместе в бары раз в недельку-другую, когда кто-то из неуемных студентов пишет в общую сформированную конфу о том, что пора собраться, потому что скидки. Дружба — кидать тупые стикеры и глупо хихикать на рабочем перерыве с каких-то ублюдских демотиваторов или шуток про дедов. Дружба — вместе выбраться на кэмпинг, когда Чан и Минхо смогли выпросить себе дополнительные выходные, и пить пиво из горла на берегу закатного озера, когда на фоне — приглушенная колонка, громкий взрыв хохота и жаркий обволакивающий дым от мангала.       Дружба — когда твой бро пишет тебе рандомное «хен, пиздец скучно. ты занят?», и ты кидаешь ему селфак со знаком пис, как тупо валяешься в кровати в долгожданный выходной, а через полчаса выходишь собранный и едешь еще час, чтобы просто вместе потаскаться без цели по центру.       Дружба — когда ты так заебался от всего вокруг и пишешь ему «Хани, я нахуй сдохну, пошли выпьем».       Дружба — когда вы пьяные, потные и хихикающие невпопад пытаетесь открыть дверь под косой взгляд соседки, но все равно трясетесь от смеха и роняете ключи на пол, а сами чуть не валитесь с ног, потому что смешно буквально от любого звука, и это такой тупняк, что комичнее не придумаешь.       Дружба с Джисоном — это классно. Так думает Минхо.       Оказывается, ему такого очень не хватало.       Конечно, у него были друзья. Был бесконечно родной и близкий Чан, который и опора, и поддержка, и такая огромная часть его жизни и сердца, что Минхо себя без него и не помнил. Потому что Чан прошел с ним то, что не проходил никто: и его неуверенность в себе, и запутанность в универе, и выгорание на работе, и неудавшиеся отношения, и нереализацию, депрессию, ссоры с мамой и два тяжелых переезда. Даже принятие собственного влечения к мужчинам.       Чан всегда был рядом.       Еще Чанбин. Конечно же, Чанбин. Со своей сметающей любые барьеры энергией, со своей экспрессией и неугасаемым костром оптимизма. С его твердолобым упорством и упрямством, желанием помочь всем и вся. С его любовью заряжать окружающих уверенностью в себе, потому что Чанбину не бывает стыдно. Чанбин — громоотвод, который титановым стержнем принимает на себя все удары судьбы, пока ты под дождем на открытой местности трясешься от грозы.       И Феликс. Да, они общались не так тесно и много, но он какой-то совершенно волшебный. Просто приходит, улыбается тебе россыпью веснушек, своим грудным глубоким спрашивает:       — Кого-чего, хен?       И все. И на пару проблем в жизни как будто бы меньше.       Хенджин. Ох, Хван Хенджин. Такая заноза в заднице, господи прости, буквально колючка, постоянно хочет напакостничать, поддеть, хоть и знает, что огребет потом по ушам сильно. Но Минхо не злился на него никогда по-настоящему, если честно. Так, профилактические пиздюли — и то для антуража. Потому что это Хенджин — близкий, классный Хенджин. С ним не посекретничаешь — почему-то не хотелось, и дело тут не в доверии, — но с ним комфортно. Не страшно. Спокойно. Закинуть на него ногу, развалившись в кресле — спокойно. Дать ему развалиться на своем плече — спокойно. Просто без причины припереться к нему и хавать мармелад, листая ленту, и даже не разговаривать, пока он рисует пейзаж с той фотки на озере — спокойно.       А мелкие Сынмин и Чонин — это буквально младшие братья. Минхо не знал, что в нем нашло такой отклик в этих двоих, но ему не было впадлу приготовить им похмельный омлет и посмотреть их выступления со студенческого концерта, где они пели по просьбе кафедры. Они не просили и не афишировали — Минхо просто находил и смотрел. И потом говорил что-то вроде «хорошо справились». Без излишних хвалебностей. Но как факт.       И Джисон. Да. Джисон.       Джисон — он клоун местного разлива. Вечно что-то болтает, кричит, бегает как в жопу ужаленный, не стесняясь вызывать смех и крики. Ему нравится вот так — быть смешным и громким. Ему нравится врываться в беседу со своим «может ли осьминог заняться сексом с восьмью людьми?.. нет, в него столько не влезет». Ему нравится творить херню на тусовках, громко петь на улице, делать на слабо и быть тем, про кого говорят — он конченый, осторожно.       Минхо тоже это нравится.       Ему нравится затягивать посреди улицы какую-то песню, и поет он хуже Джисона — объективно и без обид — и Джисон подхватывает ее, перекрикивая пол-улицы и собирая на них двоих взгляды, откидывая голову и переходя почти на ультразвук до вздувшихся вен на шее. Минхо нравится, как громко над этим смеется Сынмин, как нелепо прыскает Чанбин в попытках подпеть, а Чан прикрывает лицо рукой и неловко перетаптывается в сторонке, поглядывая на ахуевших прохожих. Ему нравится, как они обнимаются, стоя в очереди ночного макдональдса, пока они мерзнут после духоты бара и жмутся друг к другу поближе, а Чонин смотрит своим хитрым лисьим прищуром. Они игриво смеются, вытягивают губы трубочкой навстречу друг другу, и Хенджин закатывает глаза со своим «боже, да просто снимите себе комнату», а когда между лицами остается не больше пяти сантиметров — отшатываются и хохочут.       Ему правда все это нравится. Так нравится, что внутри сидит чувство, что по-другому и не было. Хотя знакомы они всего ничего — меньше полугода.       Но вот они — сидят в очередном баре, и Джисон снова несет полную хуйню из запаса своих тупых историй, а Минхо так довольно расплывается в улыбке, сидя рядом, потому что слышал эту историю еще раньше, когда Джисон записал ему пятиминутное голосовое о том, как он чуть не обосрался в очереди торгового центра, потому что ему было жалко выкидывать трехдневный салат.       И Минхо понимает, что Джисон для него родной.       Он не идентифицирует это осознание-тире-чувство как что-то конкретное; не дает названия и не засовывает в какие-то рамки, которые подходят определенному типу отношений. Он просто знает, что существование Джисона — это здорово, и он благодарен мирозданию, что им довелось встретиться, пусть на это и потребовалось дополнительное время, проведенное порознь друг от друга во время университета.       Минхо благодарен. Искренне. Ничему и никому он, наверное, не был так благодарен, как просто тому факту, что ему посчастливилось любить Джисона.       Как? Это неважно. Он его любит.       Да, это отличается от того, что он испытывал раньше в отношениях, и да, это точно не та же самая любовь, которую он питает, например, к Чану или Хенджину.       Да, это чувство новое и непонятное, но оно не пугает. Оно не бесится в груди, не травит его мозг и не обгладывает ребра голодной болью.       Минхо спокойно. Джисон есть, вон он, стоит на улице, через стекло от него, курит с Чонином и улыбается с ямочками на щеках. Тушит окурок о край урны, смеется и резко пихает друга в плечо, и они возвращаются за стол, лохматые и громкие, как два щенка с утренней прогулки.       Он садится рядом с Минхо — и смотрит ему в глаза. Улыбаясь той улыбкой, которую, как кажется Минхо, замечает только он один.       А потом они ни с того ни с чего идут пешком к Джисону домой полтора часа по ночному Сеулу, то берясь за руки, то дурачась и бегая друг от друга на светофорах.       И целуются. Целуются. Целуются.       Когда Джисон наощупь закрывает за собой дверь — копается добрых полминуты, потому что Минхо не дает ему отвернуться и посмотреть на то, что он делает, ведь хочется целовать-целовать-целовать еще больше, — они как попало скидывают кроссовки — чей-то улетает далеко в коридор кухни, — и дышат глубоко, жадно, смотря друг другу в глаза.       И снова целуются.       Они протискиваются в комнату — Минхо не знает, что тут где, но по обрывочным оглядкам, которые он дает себе сделать, чтобы не вписаться ни во что спиной, пока Джисон не возвращает его голову обратно к себе (а Минхо с готовностью подставляется, и так по кругу), он понимает, что они в спальне.       И что Джисон толкает его к кровати.       Они падают на нее, и каркас противно скрипит, и это не тот звук, который в романтических мелодрамах — он настораживающий и противный. Но Минхо плевать. Если ножки под ними сломаются — будет еще одна тупая история для Джисона. Их совместная.       Это так здорово. Так приятно — что появляется что-то их, отдельное, не принадлежащее другим. Только их общее. Напополам.       Минхо так спокойно от того, что они делают. От того, как они раздеваются, целуются через каждые несколько секунд, как Джисон застревает в вороте толстовки и не может просунуть голову. Минхо делает то, что ему хочется — не стесняется; целует его живот и пальцами впивается в ребра до щекотки и истерично-счастливого визга сверху. Кровать под ними скрипит, когда Джисон со смехом и матом вертится, пытается стащить одежду, ноет ему:       — Да бля-ять, хен, помоги!       И Минхо, отсмеявшись, помогает, и Джисон выныривает весь лохматый, скуксившийся, счастливый.       У него так ярко глаза сияют. Это удивительно — как такие темные глаза могут так ярко светить.       Когда Джисон сползает на пол, коленями становясь на холодный ламинат, и раскрывает рот с ехидным:       — Вставьте член в членоприемник.       Минхо дергается.       Он начинает понимать.       И не понимает, как он не понимал раньше.       Джисон — клоун местного разлива. Громкий, хаотичный, ебнутый на голову. Такой, о которых чопорные взрослые говорят, что у него детство в жопе играет. И что ему пора повзрослеть. Что он ведет себя не так, как требуется себя вести в его двадцать три.       Что Джисон — вот этот Джисон на коленях перед ним, с открытым ртом и пошлым взглядом — так хочет быть услышанным. Так хочет быть понятым.       Минхо надеется, что он понимает.       — Хани, — зовет он мягко, и Джисон теряется, засовывая язык в рот и смотря растерянно, почти испуганно.       — Что-то не так? — он тараторит, ерзает коленями и пытается будто немного отодвинуться. Минхо тянется к нему прежде, чем тому удается отползти, и кладет ладонь ему на скулу. Джисон вздрагивает. — Я не так тебя понял?       — Ты понял, — Минхо гладит его щеку и говорит тихо, потому что боится, что его голос будет дрожать — не от волнения. От осознания. — Ты все правильно понял. И я, кажется, тоже.       Джисон моргает еще более растерянно, настороженно, и весь он — крупный, подкачанный в плечах, с такими бицепсами, которыми не стыдно и Чанбину похвастаться, — становится вдруг таким свернутым вовнутрь, таким подобранным, готовым сгруппироваться, чтобы его не били.       Господи.       Минхо сглатывает ком в горле, цепляет второй рукой его лицо, гладит щеки и наклоняется, чтобы прижаться носом к носу. Джисон выдыхает рвано — и тоже шумно сглатывает.       И Минхо не знает, как сказать ему, что все в порядке.       Что Джисону не нужно шутить с ним про свой рот-членоприемник для того, чтобы получить хоть что-то вроде тепла. Что ему не нужно извергать из себя эту остро-ломающую харизму, лишь бы на него смотрели, замечали, видели. Что Минхо и так даст ему все, что сможет — не потому что Джисон заслужил.       Потому что Минхо хочет отдать ему это. Без комиссии и послужного списка.       — Просто побудь со мной, ладно? — просит он тихо, прикрывая глаза, потому что картинка уже стала расплываться. — Побудь со мной немножечко, пожалуйста. Я очень тебя прошу.       И Джисон выдыхает. Так задушено, будто его распотрошили как мешок с перьями, и Минхо держит в руках не живого человека, а разваливающуюся кучу выворачивающей болезненности.       Минхо чувствует, как его руки прожимают ему грудь, как ломают ему ребра; он по локоть в крови и слезах, сжимает его сердце в ладони, и оно бьется у него там, в сжатых пальцах, надрывно-умирающе, на таком безумном желании жить, что вот-вот остановится. Джисон — замершая оболочка, застывшая субстанция с пульсирующим центром, ядерный реактор на грани катастрофы — пытается проглотить что-то большое и сложное, потому что хочет вернуть телу подвижность, чтобы залезть обратно на кровать и прижаться к Минхо в объятиях.       И Минхо помогает. Подтаскивает его за локти, подхватывает валяющееся кучей худи и накидывает ему на плечи. Смотрит ему в глаза — бездонные, напуганные скромной надеждой — и улыбается.       И оба — жмурятся.       И оба — вместе — смеются.