Издержки профессии +2825

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
фотограф/модель
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Романтика, Драма, Психология, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
UST
Размер:
Макси, 79 страниц, 12 частей
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!!!» от Elena163
«Одна из лучших историй!» от RomeosWolf
«Отличная работа!» от Mglo
«Уникально и трогательно!» от Arima_Song
«Просто восхитительно! Спасибо!» от LilSebastian
«Отличная работа!» от Тамин
«Чудесная история, спасибо!» от время-и-стекло
«Отличному автору!!» от Aska-x
«Сильно!!!» от Tina Li
«Отличная работа!» от Noar01
... и еще 9 наград
Описание:
От ненависти до любви один шаг, но и обратно – тоже.
Макс, самый обыкновенный студент, чтобы помочь родственнику, соглашается пойти на кастинг к известному фотографу. По воле случая для нового проекта выбирают именно его. Но Максим в действительности никакая не модель, а фотограф – настоящий изверг, и тем не менее между ними начинает возникать чувство.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Условия заявки соблюдены не вполне точно. Есть небольшие вариации.

Работа написана по заявке:

Глава 10

18 ноября 2013, 11:19
      – Вот, это тебе, – Стас положил перед ним на стол маленькую жёлтую бумажку, где были написаны адрес электронной почты и телефон. – Напиши ему. Звонить, не знаю, удобно ли, а написать можно.
      – Не буду я ему писать, – буркнул Макс, отодвигая листок в сторону.
      – Ну, давай я напишу от твоего имени.
      – Только попробуй!
      Дядя пожал плечами, махнул рукой и вышел из комнаты. На кухне его ждала Катя, готовившая что-то аппетитно пахнущее. Одна хорошая новость в жизни Макса: сегодня вечером можно будет хотя бы вкусно поесть. Их со Стасом кулинарные таланты оставляли желать лучшего.
      Яркая бумажка на столе притягивала взгляд. Он не поленился – спрятал её под клавиатуру.
      Стас тоже не поленился: наверное, опять позвонил Маргарите Полушиной и выжал из неё контакты Воскресенского. Последние две недели дядя носился с нелепой идеей отправить Макса в Москву.
      Началось всё с поисков работы. После летней практики Макса готовы были оставить на работе в «Стройресурсе», но с очень маленькой зарплатой. Он подумал и остался там – всё равно лучших вариантов не было – с тем прицелом, что когда наберётся опыта, то и более высокооплачиваемое место найти будет легче. Работа у него была не пыльная: за компьютером, в основном с CADами. Опять же ещё преддипломную практику проходить, почему бы не здесь?
      Стас был другого мнения. Он считал, что после госэкзаменов, а может, и не дожидаясь их, племяннику надо ехать в Москву и искать место в столице. Зарплаты там в строительстве высокие, перспектив больше, нужно закрепляться, пока ещё учишься, чтобы потом, получив диплом, не бегать по вакансиям. Правда, к высоким зарплатам (не таким уж и большим для начинающих) прилагались и существенные расходы: например, на поездки в свой город по учёбе или на жильё. Некоторые организации предоставляли сотрудникам общежитие, но не с первого дня работы, разумеется, и, по отзывам, условия там были не очень. Стас решил, что лучше Максу снимать комнату. Тот, надо сказать, вообще никуда ехать не собирался, по крайней мере, до окончания учёбы.
      Следующей идеей Стаса стало то, что в качестве приработка Макс может сниматься в рекламе. Тот сто раз ему говорил, что не желает даже близко подходить к фотографам и съёмочной площадке, но Стас продолжал гнуть свою линию. Макс, конечно, догадывался, что могло быть побудительной причиной: к ним собиралась переехать Катя. После её возвращения с учёбы у них со Стасом всё быстро завертелось, и они уже чуть ли не о свадьбе подумывали. Взрослый племянник в квартире явно становился лишним. Стасу, разумеется, было неудобно выпроваживать Макса просто так, а работа в Москве оказывалась замечательным предлогом – он вроде как даже доброе дело делал, устраивал карьеру Макса.
      Тот на него не обижался – он прекрасно понимал Стаса. Дядя и без того много лет о нём заботился, помогал и частично содержал. Если бы не Стас, оформивший опекунство, его бы отправили в детский дом или интернат; если бы не Стас, он бы сейчас жил в общаге, а пособия и денег, которые отец присылал, хватало бы только впритык на еду и самую простецкую одежду. Никаких кафешек, компьютеров, плееров, развлекательных центров. Но сейчас он уже не был ребенком. Ему двадцать один год, вуз почти закончен. Пора слезать с дядиной шеи.
      Но решиться поехать в Москву, как советовал Стас, было тяжело. Он не был там ни разу в жизни, и в столице у него не было ни родственников, ни знакомых – вообще никого. Наверное, тысячи людей ещё и младше его находились в точно такой же ситуации, но всё равно ехали, однако у него был не настолько авантюрный характер. Ему всегда хотелось уверенности, страховки, определённости.
      Идея с подработкой в модельном бизнесе казалась Стасу столь окрыляющей по одной простой причине: гонорар за тот единственный проект был очень высоким. После разговора с Маргаритой пыл немного поугас. Настоящий, в отличие от него самого, агент объяснила, что работу Макс, скорее всего, не получит: у него, по отзывам Воскресенского и Сони, нет опыта, для начала карьеры он вообще староват, а в портфолио только один реальный проект. И тот, кстати, так и не пошёл в работу, несмотря на то что был честно оплачен.
      Как сказала Полушина, единственный шанс чего-то добиться в такой ситуации – это либо найти «спонсора», который будет активно продвигать своего протеже, либо обратиться к Воскресенскому. Тот вряд ли предоставит рекомендации – он такого никогда не делает – но может взять Макса в качестве модели, раз уж они знакомы. Фотограф будет в Москве с середины января до конца февраля, и у него на это время запланировано сразу четыре крупных проекта и по мелочи ещё несколько штук.
      Стас считал, что племянник должен написать Воскресенскому и попросить взять его в один из этих проектов. Так можно засветиться в Москве, познакомиться с кем-то на площадке, да мало ли какой шанс может подвернуться.
      Макс не воспринимал эти идеи всерьёз. Он устал повторять дяде, что не хочет работать моделью, это во-первых, а во-вторых, он – последний человек, которого Ви пожелает видеть на съёмочной площадке.
      Жёлтая бумажка с адресом провалялась под клавиатурой две недели – до начала декабря, прежде чем снова попалась на глаза во время уборки. Макс взял листок и сел на кровать. Он мог бы написать Воскресенскому, но не потому, что хотел снова у него сниматься или чтобы получить работу, нет… Это была возможность напомнить ему о себе, повод связаться с ним, удобный предлог.
      Глупо цепляться за соломинку! Давно надо было выбросить Ви из головы, только не получалось. Не проходило и дня, чтобы Макс не вспомнил о нём. После того вечера в «Манхэттене» у него почти получилось снова возненавидеть чёртова фотографа, но память постоянно подбрасывала другие воспоминания: о последних фотосессиях, о коротком разговоре в машине, когда Воскресенский, изредка отворачиваясь от дороги, смотрел на него так… Сложно сказать, как именно. По-особенному…
      Пару дней Макс думал над тем, что и как можно написать Воскресенскому. Естественно, это будет не письмо Татьяны Онегину «Я вас люблю, чего же боле…», а деловой и-мейл с просьбой рассмотреть его кандидатуру на январские и февральские фотосессии в Москве. Правда, на февраль были назначены госы, но какая разница. Может, Ви даже не ответит, а если ответит… Что ж, будем решать проблемы по мере их поступления.
      Вечером, уже перед тем, как пойти спать, Макс наконец заставил себя сесть за письмо. Он сочинял его долго, больше часа, менял слова, переставлял предложения местами, перечитывал. Поставив подпись, он пробежался глазами по коротенькому тексту ещё раз – и вдруг, поставив P.S., сделал маленькую приписку, чуть более личную, почти отчаянную. Он её даже не перечитал – быстрее нажал на кнопку «Отправить», потому что знал: если дать себе хоть на секунду задуматься, он ни за что не отошлёт письмо в таком виде. Испугается. Постесняется. Постыдится.
      Через десять минут он уже думал о том, почему до сих пор не придумали способ стереть своё письмо из чужого ящика, если оно пока не прочитано.

***


      Воскресенский возвращался с пляжных съёмок к себе домой, на Саус-Бич. Фотосессия выдалась утомительной и долгой. По дороге он подбросил Соню, снимавшую квартиру в самом Майами: ассистентка купила подержанный «ягуар», и машина уже во второй раз была в ремонте.
      Ви остановился у небольшого кафе в двух кварталах от дома, где частенько ужинал. Заведение было тихое, аккуратное и принадлежало большой семье кубинцев. Складывалось ощущение, что все, кто там работал, были друг другу в той или иной степени родственниками. Он быстро сделал заказ: все блюда он тут знал. Может, в этом кафе разнообразия большого и не было, зато всегда было вкусно.
      Съев салат, Ви достал телефон и начал проверять почту. Куча писем, в основном спам… И опять эта настойчивая дама из «Аберкромби энд Фитч». Сколько можно? Он уже получил от неё несколько звонков, отрицательно ответил на несколько писем – всё без толку. Неужели люди не понимают слова «нет»? Когда он говорил «нет», он не имел в виду «не сейчас» или «вы предложили мне мало», он имел в виду именно «НЕТ». И всё из-за проклятой рекламы чая, будь она миллион раз неладна!..
      В журналах её так пока и не напечатали. Возможно, сделают это в начале следующего года. Процесс согласования проходил медленно. Вся эта чайная контора разделилась на два лагеря: они там чуть не передрались из-за того, какие именно фотографии пускать в дело. Самые хорошие кадры были отбракованы заказчиком сразу, и теперь шли споры, какие из принятых больше подходят к имиджу продукта.
      Американский агент Воскресенского тем не менее настоял на получении от заказчика разрешения на публикацию (разумеется, с некоммерческими целями) кадров, от которых они отказались. Снимки были напечатаны сразу в нескольких журналах, посвящённых фотографии, и там их неистово хвалили как раз за то, за что отверг заказчик: за излишнюю чувственность, затаённую сексуальность, которая была передана так тонко, ненавязчиво и изысканно, что невозможно было указать, где и в чём она проявлялась. Она просто была. В целом заказчик был не против налёта сексуальности, но в этой серии фотографии она приобретала какой-то гипнотический эффект, сравнимый с тем, что приписывается двадцать пятому кадру – ты его не видишь, а он действует на твоё подсознание, и ты уже не можешь выкинуть образ из головы. Проблема была в том, что это был образ модели, а не чая.
      На первый взгляд всё было просто чудесно: молодой человек на фотографии был замечательным воплощением естественной красоты, истории легко прочитывались, послание сразу угадывалось, но модель была слишком притягательна – не в пошло-эротичном смысле, а в трогательном и чистом. Это было не на всех снимках: например, в фотосессиях у камина или у окна эта тема вообще отсутствовала, но лучшие кадры были пронизаны тем чувством, которое какой-то не в меру поэтичный критик назвал «призрачной паутиной страсти и осязаемым притяжением между моделью и фотографом». Воскресенский, дочитав обзор до этого места, швырнул журнал в мусорную корзину. Правда, потом остыл и вытащил обратно.
      Знали бы они об этой «страсти», о бестолковом мальчишке, с которым он мучился больше месяца…
      После публикации снимков на него повалились заказы, которых, впрочем, и так хватало. Интересные он принимал, от некоторых отказывался. Особенно упорными оказались «Аберкромби энд Фитч», известные любители впихивать полуголых парней в рекламу чего угодно.
      Воскресенский не был уверен, что сможет повторить что-то подобное с другой моделью. Как бы тяжело ни проходили съёмки и как бы ни печально закончилась эта история, фотосессии с Максимом были чем-то особенным, исключительным. Между ним и его моделью действительно что-то было: внутреннее напряжение, влечение, страсть…
      Он до сих пор не мог забыть о Максе. Тот поселился в его мыслях и воображении, не отпускал, приходил в воспоминания и терзал.
      Когда он вернулся с тех съёмок в Москву, немного остыл и стал способен трезво оценивать ситуацию, то понял, почему сбежал тогда от Макса, от Гартмана, прочь из этого города: ревность, страшная, отчаянная ревность, почти физически ощутимая. Зависть к чужому счастью. Невыносимая мысль о том, что Максим – его капризная, изменчивая муза, искренний мальчик, вернувший ему давно потерянное вдохновение – принадлежит кому-то другому. Злость на себя самого, что так наивно обманулся.
      Он почти ненавидел Макса, хотя тот ни в чём и не был перед ним виноват, – и всё равно раз за разом просматривал кадры с фотосессий и те, другие, которые снял в последний день у фонтана.
      Официант поставил перед ним тарелку. Воскресенский на секунду отвлёкся от проверки писем, чтобы отрезать кусочек от бифштекса и отправить в рот, но в следующее мгновение вилка едва не выпала у него из рук. В холодном, излишне кондиционированном помещении ему вдруг стало жарко, и кровь прилила к лицу. Отправителем одного из писем был Максим Ларионов. И что? Может быть, совсем другой. Имя и фамилия распространённые, в России таких Максимов, наверное, не один десяток. В маленьком поле предпросмотра не было видно ничего, кроме «Уважаемый Алексей Владимиро…».
      Ви открыл письмо и быстро пробежал по нему глазами: планирую начать работать в Москве… узнал о Ваших намечающихся проектах… был бы рад вновь… Ваш творческий подход… жду Вашего ответа…
      И в конце – короткая торопливая приписка с опечатками: «Жаль, что вы не смогли тогда приехать. Навенрое, произошло что-тосрочное. Не все было гладко на съёмках, но надеюсь мы сможем увидеться и поговорить на этот раз и исправть недопонимание».
      Воскресенский, прочитавший письмо на одном дыхании, наконец выдохнул. Пальцы сами собой сжались в кулаки.
      Он отодвинул тарелку на край стола и, подав официанту знак рукой, попросил принести кофе.
      – Это можете забрать, – указал он на бифштекс и картофель.
      – Вам что-то не понравилось, сэр? – обеспокоенно поинтересовался официант.
      – Нет, всё прекрасно, но мне нужно идти. – Он выложил на стол кредитную карту. – Просто принесите кофе.
      Официант с тарелкой удалился и вернулся через три минуты с картой, чеком и чашкой кортадо – вкусы постоянного клиента здесь знали. Воскресенский машинально взглянул на счёт: там были только салат и кофе. В другой раз он бы настоял на том, чтобы основное блюдо тоже включили, но не сейчас. Сейчас он не мог думать ни о чём, кроме письма.
      Пока он добрался до своей квартиры, в голове уже сложилось с десяток возможных вариантов ответа, один язвительней другого.
      Почему Максим вдруг написал через четыре месяца? Что случилось? Расстался с Гартманом? Карьера модели не задалась? Надо устраиваться в Москве? А эта наглая приписка в конце… Увидеться и поговорить – ну конечно! Только увидеться и только поговорить. Не то чтобы откровенный намёк, но вполне очевидный. Мальчишка решил установить с ним «личный контакт». Да за кого он его принимает?! И за кого он себя принимает? Таких, как он, и даже лучше, – десятки вокруг! Да, всё-таки тогда, спьяну, он не ошибся. Макс был таким же, как все, и нужно ему было то же самое, что и всем остальным: помощь, протекция, рекомендации. Продать себя подороже и клиенту получше.
      Как он мог так заблуждаться? Когда он вспоминал его и смотрел на фотографии, это был совсем другой человек, но однако же письмо было перед ним, и он не знал, что на него отвечать.
      Наверное, впервые в жизни он испытывал желание рассказать кому-нибудь о своих чувствах, спросить совета… Потому что он сам запутался: его одновременно тянуло к Максиму и отталкивало. Только с кем поговорить? Из родных никто не поймёт. Соня заржёт, да и она тоже не поймёт. Разве что Дейв, с которым они вместе учились в Чикагском институте искусств и до сих пор оставались друзьями. Можно позвонить ему. А смысл? Он и так знает, что посоветует Дейв, даже слышит голос, правдивые и циничные интонации:
      – Fuck him, and be done with it.
      Тоже неплохой вариант, тем более что мальчишка сам напрашивается. Трахнуть его, утолить жажду новизны, распрощаться и не мучиться больше. Может быть, это поможет и он перестанет в конце концов воображать невесть что – увидит настоящего Максима Ларионова, а не придуманный им самим образ.
      Воскресенский включил ноутбук и сел писать ответ. На всё про всё ушло около пятнадцати минут. На сегодня у него были планы поработать, но проклятое письмо всё спутало и смешало. Он долго не ложился спать – так долго, что перед тем, как всё же отправиться в кровать, решил позвонить Маргарите в Москву. Она к этому времени уже должна была проснуться. Если бы он позвонил сразу после получения письма от Макса, то накричал бы на неё не хуже, чем на моделей во время съёмок, а сейчас он уже поостыл. Воскресенский довольно вежливо, но всё-таки отчитал своего агента: с чего это вдруг она стала раздавать его контакты направо и налево, пусть и знакомым людям. В конце он отдельно добавил, что больше не желает слышать ни единого слова про Максима Ларионова.

***


      После того как письмо Воскресенскому было отправлено, Макс долго вертелся в кровати и не мог уснуть. В семь утра его, совершенно невыспавшегося, подняла бодренькая мелодия будильника. Через десять секунд он вспомнил об и-мейле и тут же вскочил с постели, чтобы проверить почту. За ночь ответ вполне мог прийти. И, как ни мало Макс на это надеялся, он был.
      Макс даже на стул садиться не стал, так и прочитал письмо, склонившись возле стола. Он ожидал чего угодно, но не такого. Это было настолько оскорбительно, унизительно и несправедливо…
      Уважаемый Максим!
      Спасибо за письмо. Честно говоря, для меня оно оказалось неожиданным. Да, я действительно собираюсь в следующем месяце начать съёмки в Москве, но, боюсь, на этот раз мы не сможем работать вместе. Сразу скажу почему: проект для «The Silver Leaf» был достаточно тяжёлым, хотя и дал результаты; на этот раз я не имею в своём распоряжении столько времени. Мне нужны модели, которые работают хорошо и сразу, у меня нет возможности тратить по часу на раскачку каждой из них, как это происходило с тобой. Кроме того, ты недостаточно профессионален во многих других вопросах. Не буду тратить время на перечисление. Также я не советую тебе тратить время в попытках сделать карьеру в модельном бизнесе: у тебя нет к этому способностей.
      Надеюсь, мои слова не сильно тебя огорчат. Поверь, у меня есть некоторый опыт в данной области, и я в состоянии дать объективную оценку твоим шансам.
      Алексей Воскресенский.
      P.S. Максим, я не имею абсолютно никакого желания встречаться с тобой и что-либо исправлять. И мне не жаль, что я тогда не приехал. Это было правильным решением. Твоё письмо и озвучённые в нём намерения лишний раз подтверждают это. Смею надеяться, теперь недопонимания уже не будет и я больше не стану получать от тебя звонков и писем подобного, мягко говоря, неэтичного содержания. Такого рода предложения меня не интересуют.

      Макс отошёл от компьютера и упал обратно в кровать. Никогда ещё в жизни ему не было так унизительно-стыдно.
      – Ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – повторял он, зарывшись лицом в подушку.