Прости, Хён, я хочу умереть в одиночестве...

Время 7:35 утра. Я сижу. В моём кармане лежит тысяча сто одна вона. На мне серая толстовка с изображением всяческих персонажей из вселенной Микки Мауса, чёрные спортивные штаны, длинные жёлтые носки с тигром на голени, а также чёрные кеды с милейшими мишками, которые я очень долго выбирал. Им месяца три, не больше. Я помню, как долго я бродил по многочисленным, для нашего маленького городка, магазинам, подбирая подходящую обувь, которая прослужит мне хотя бы год, а лучше два. Когда я увидел эти кеды, мигом запавшие в сердце, мои глаза загорелись и я сразу понял: они будут моими. Вскоре я стоял с мамой на кассе, пока продавец пробивала их; я вертелся, так как всё никак не мог дождаться. Тогда я и заметил эти чудесные солнечные носки, понял, как шикарно они будут смотреться с этими новыми кедами и с уже имеющимися, на тот момент ещё белыми, кроссовками. Их я передал маме, на что получил комментарий о том, что я уже не ребёнок и пора бы одеваться подобающе, но этот комментарий никак меня не задевал. Я давно знал, что маме не нравится весь этот унисекс, вся эта одинаковость и детскость моего стиля, изредка разбавляемая чёрной водолазкой и брюками, из которых в данный момент времени я уже выпадаю, как и, впрочем, из всей своей одежды. Даже эти спортивные штаны в светло-бежевую клетку затянуты тремя оборотами шнурка вокруг моей неестественно худой талии, и то мне кажется, если бы у меня не выступали так сильно тазобедренные кости, они уже были бы не на мне. А ещё я вспоминаю, как покупал эту кофту, маме она, кстати, тоже не нравится, никогда не нравилась, как и весь мой гардероб, образ жизни и ещё то, почему в семь утра в субботу ей пришлось встать. Я сижу. Мне не холодно, не жарко, не душно, не зябко — мне никак, абсолютно никак. Я не чувствую ничего. Если бы родители не вернулись две недели назад утром, то мне бы и не пришлось даже пытаться что-то чувствовать, ведь меня бы попусту не было. Была бы пустая комната; пустая, стоящая в зарослях качель; грязная кружка на моём рабочем столе, которую я уже две недели как не мыл. Была бы заправленная кровать, закрытые шторы. Были бы слёзы мамы, которых бы я не видел, а сейчас вижу, хоть и не хочу; были бы слёзы брата и друзей. Не было бы сотни непрочитанных сообщений от них во всех соцсетях, ведь я не хочу их читать. Я устал. Была бы пустота физическая, а сейчас я попусту амёба. Нет ни эмоций, ни чувств, ни-че-го. Я сижу на этой скрипящей качели, нервно подёргивая ногой. Идёт дождь, но качель под навесом, поэтому я всё ещё сухой, но не полностью. Мои глаза медленно слипаются и очень тяжело открываются обратно, мой телефон вибрирует. Я не хочу поднимать трубку, так как я знаю, что это мама. Она звонит мне каждые пятнадцать минут, чтобы убедиться, что я не утопился в болоте за домом. А я сижу, моя нога ужасно чешется, но дотянуться до проблемного участка кожи никак, так как поверх свежих швов натянута огромная куча слоев бинта, а могла не быть. Трупу не нужны бинты. Она чешется, но я уже даже не предпринимаю попыток почесать её, как и всё тело, собственно. Мои руки натуго забинтованы, как и бёдра. Когда меня нашли, то обнаружили, что оба бедра исполосованы красными порезами, а на левой руке красуется около восемнадцати шрамов и несколько свежих круглых ожогов. А вот почему связанна ещё и правая рука — непонятно, ведь я правша. «Боже, как меня бесит зуд и эта вибрация ещё… Я не могу так больше, надо посмотреть, кто это». Отлипая от одной точки, которую гипнотизировал на протяжении получаса точно, я, ели двигая конечностями, поднял смартфон. На экране горела яркая надпись «Дорогой Крис-хён♥». Я, не желая разговаривать, сбросил вызов, как делал раз пятьдесят до этого. Я бы хотел поговорить именно с ним, но просто не понимал, что ему сказать, ведь я обещал после прошлого случая, что меня не найдут мертвым на полу собственного дома, что всё будет в порядке, что он не должен тащиться ко мне из соседнего города, от которого ехать четыре часа в душном автобусе, что я могу посидеть один эти сутки, но… Видимо, что-то пошло не так. В телеграм летят новые сообщения, на экране высвечивается новая надпись, сменяющееся так же часто, как лекарства на табуретки возле моей кровати. «У вас 1375 непрочитанных сообщений от контакта «Дорогой Крис-хён♥» Я просто блокирую телефон, откладывая его обратно на холодную деревянную поверхность. Я ему не отвечу, пока точно не отвечу. Не сегодня. Всё тело затекло и болит после двух недель в лежачем положении в больнице, под капельницей. Моё состояние было не самым лучшим на момент госпитализации. Врачи, еле взглянув на его почти безжизненное тело, в белых простынях и просторной синей пижаме, огласили матери очевидные вещи, да так, будто они сталкиваются с таким каждый божий день, а она, кажется, не могла их принять. — Как точно сделан порез, явно специально. Да и щёки впалые. Хотя если смотреть на вас, то они, скорее, должны быть достаточно пухленькими; ещё ребра торчат так, будто не ел месяца два. Вы же понимаете, что это не случайность, ведь он явно готовился? Это попытка лишить себя жизни, — будничным голосом проговаривал врач, слегка надменно глядя на измученную бессонной ночью и слезами женщину. Женщина лет сорока взглянула на него красными глазами и молча завертела головой. В её руке покоилась бледная рука сына, она аккуратно поглаживала её большим пальцем, стараясь не думать о последствиях, если бы они приехали не раньше, чем планировали. Парень сидит на качели, издали слышит звук закрывающейся входной двери и постепенно нарастающий цокот каблуков. У него есть два варианта: бежать прочь, чтобы никто не нашёл, спрятаться и наконец закончить начатое, ведь в кармане его старой толстовки лежит ржавое лезвие и тысяча сто одна вона; или же пойти медленным шагом к машине, новой машине. Белый, большой внедорожник — мама купила его не так давно. Пойти к нему, чтобы поехать в клинику в пяти минутах — запись к психиатру на 8:20 тому причина. Он уже разговаривал с ней, он столько ей врал, почти на протяжении семи лет. Она же была у него и, как только он очнулся, спросила о самочувствии и попыталась расспросить о произошедшем, на что получила лишь закрытые глаза и молчание длиною в полчаса. Ни на единый вопрос он не дал ответа и даже глаза не открывал, предпочитая держать врача в напряжённой тишине. И вот сейчас он едет к ней, как бы ни хотелось собраться и закончить, но сил нет. Нет сил, чтобы сказать. Нет их и для того, чтобы бежать или вопить. Их просто нет, посему сейчас в безмолвной удушающей тишине держат его, ведь мать не проронила ни единого словечка с тех пор, как он пришёл в себя. Ни единого. Её любимый прием — молчать, пока ребёнку плохо, пока он думает, в чём опять провинился, что опять сделал. Даже когда пытался ей угодить, даже когда он просто лежал, даже когда не мешал, даже когда не показывал своей глупой улыбки, которая её всегда бесила. Она предпочитала просто игнорировать, ничего не говоря, не говоря, на что в этот раз обиделась, что в этот раз он сделал не так. Просто потому что знает, что он приползёт, будет снова и снова докапываться, извиняться, обещая не делать более того, что её взбесило в этот раз. Будет извиняться за то, чего сам не понимает. Он будет думать, в чём его вина, даже когда убирался и готовил кушать, дабы сделать маме сюрприз, чтобы после трудного рабочего дня ей не пришлось готовить. А потом найти свою еду в собачей миске, в очередной раз расстроиться и ходить улыбаться, чтоб не портить ей настроение вечно недовольным лицом. Чтоб забыть, что ямочки и приоткрытые зубки бесят его маму в плохом настроении ещё больше, чем грусть. Это замкнутый круг, он, кажется, всегда готов игнорировать её в ответ, но каждый раз ломается на второй-третий день: просто невозможно терпеть косые взгляды, невозможно терпеть тяжелое свинцовое молчание, виснущее над тобой во время абсолютно каждого занятия. Поэтому он каждый раз и ползёт. Но не сейчас. Сейчас он не шелохнется ради очередных слёзных извинений и исполнений то её хотелок. У неё теперь никогда не получится. — Ни одна мать никогда не назовёт своего ребёнка безмозглой тварью, а ты, мелкая кровопийца, заставляешь меня делать это. Ты сам виноват в таком отношении к себе, — со всей спесью выговаривала женщина сыну, что сидел на коленях перед ней, прикрывая голову руками, дабы не прилетело. — Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают, — занесла она руку для удара, когда ребёнок поднял на неё полные страха и слёз глаза. На него смотрели с таким отвращением, которого никому не пожелаешь. Он секундным движением глянул на руку в метре над его головой, после чего новые капли скатились по его щекам, на что женщина только закатила глаза и оскалилась. — Я говорила тебе, не плачь. Терпеть это не могу, сопля. В следующую секунду мальчик уже валялся на полу, скрутившись калачиком и старался утереть никак не останавливающиеся слезы, что предательски набегали вновь и вновь. — Как ты вообще можешь быть моим сыном? Я никогда в жизни ничего наперекор своему отцу не говорила, при том, что росла без матери, а у тебя она есть, ты ей перечишь, ни сколь не уважаешь, и ещё упрекать вздумал? Безмозглая скотина. Погань лилась скоротечно рекой в уши ребёнка, заставляя вжаться в свои коленки и плакать, уже не думая о последствиях, что не заставили себя долго жать, раздавшись гулким стуком на весь дом, отражаясь от стен. Он даже не пискнул, когда по спине прилетело ногой второй раз. Только когда женщина занесла уже руку с сырой тряпкой для удара, он тихо, сиплым голоском, произнёс: — Мам, пожалуйста, извини. Я больше так не буду, пожалуйста, — его голос ужасно дрожал, но мальчик старался держать его, говоря мягко, чтоб не получить вновь. Он всё ещё прикрывал руками лицо, чтобы мама не видела его заплаканную «физиономию», как часто говорила мама. Женщина бросила на него полный презрения взгляд. — Опять врёшь мне. Вечно извиняешься, а потом вновь дерзишь, — она зло выдохнула и, втянув в лёгкие новую порцию кислорода сквозь зубы, кинула пару убийственных для детской психики фаз. — За что бог меня так наказал, какой же ничтожный ребенок мне достался… Лучше бы я тебя ещё в детстве как котёнка утопила, проблем бы меньше было, — она развернулась и спокойным размеренным шагом побрела на кухню, не бросив и взгляда в сторону лежащего на полу ребёнка. Чонин, дождавшись, пока на кухне загремят кастрюли, столовые приборы, встал и тихо на цыпочках прокрался к двери, дабы вылететь на улицу и закрыться в чулане, чтоб вдоволь пореветь и дождаться, пока мама полностью успокоится. Он закрылся в пыльном грязном помещении размером метр на метр, накрылся старой курткой и тихо, почти не всхлипывая, заплакал. Делал он это всегда очень бесшумно, ведь мама не любила слезы, всхлипывания и всю прочую слюнявую фигню; и ещё потому, что мама могла в любой момент позвать на помощь: притащить воды или подержать дуршлаг. Нужно было сразу бежать, чтобы не было повторения этого ада снова. Да и сейчас она на кухне — никогда не знаешь, чем прилетит в этот раз. Пока Ян вспоминал это всё, глядя на свои кеды, они доехали до психиатрии — об этом ему сообщил громкий хлопок водительской двери. Он раздавался гулким эхом в голове, вторил в ушах. Слёзы брызнули из глаз, до этого сдерживаемые только присутствием в салоне матери. Утереть их теперь не получалось, эти воспоминания всегда сопровождаются отчаянным и многочасовым водопадом и рваными вдохами. Разъярённый стук заставил вцепиться в кожу ногтями, проглотить все выступающие под действием тишины и мнимого одиночества эмоции, принимая привычную для последних дней маску безразличия и завязывая её как можно туже, дабы не слетела с этой каменной гримасой, и Чонин вышел с трудом из машины. Всё, что удалось заметить перед тем, как только что натянутая маска с треском раскололась об асфальт, являя истинное лицо скитальца пустыни отчаяния, грусти, отторжения и боли — это злостно заведённые за орбиты глаза, после зрачки, мгновенно заполняющиеся отвращением и презрением. Как в детстве. Как всегда. Трещины полнились горючей солёной жидкостью, утираемой рукавом старого детского тряпья; куски, что оставались на лице, а не отвалились вместе с основной тучей жгли не хуже раскалённого металла, прислоняемого к оголённой светлой коже очередной ведьмы средневековья. Эти кусочки постепенно отваливались с каждым новым движением, в последствии чего к двери заветного кабинета он подошёл совсем голый, без каких-либо средств защиты. Оставалось только довериться доброму ангелу, что предстал перед ним в белом халате и со стаканом воды в руках после того как распахнулись врата. Он прошёл в кабинет и безжизненной куклой шлёпнулся на кушетку у стены узкого помещения, зарываясь руками в волосы и нервно теребя их, и уткнулся носом в с силой прижатые друг к другу колени, чашечки которых скоро начнут трескаться от чрезмерного давления. Слёзы покатились, пропитывая мягкую ткань чёрных штанов. Всхлипов не было, звуков вообще почти не было, так как он так преисполнился в этом деле, что могло показаться, что мальчик просто уснул. Его выдавали лишь крупно дрожащие плечи, на которые и легла тёплая ручка врача. Женщина поглаживала плечико, одаривая своим теплом, спускала маленькую нежную ручку на спину, водя по ней круговыми движениями. Она успокаивала нового пациента, не давя словами, давая почувствовать присутствие кого-то рядом и вдоволь нареветься. Тело Чонина перестало дрожать, а глазки поднялись и уставились на неё, изучая аккуратный округлый нос; широковатый лоб; дугообразные блондинистые брови; добрейшие глаза с небольшими морщинками в уголках; пухловатые щеки и виднеющиеся, даже при слабой полуулыбке ямочки. Всё располагало к доверию по отношению к женщине, что тянула стакан с водой. Он протянул всё ещё чуток трясущиеся ладони, дабы посуду и начать жадно из неё отпивать, чуть ли не захлёбываясь, но при этом не сводя глаз с идущего к своему креслу врача. Допив, он стал крутить стакан в руках, оттирая края, поглаживая стенки, отвлекаясь от проблем всего внешнего мира, что клином сошлись на случайном мальчишке и довели его до этого ужасного поступка. — Готов начинать? — она звучала спокойно и так тепло, что хотелось ей доверять, хотелось всё рассказать, обнять и плакать в её плечо. Ян качнул головой в знак готовности, на медика смотрели пустые карие взоры, не выражающие никакой симпатии к нахождению в здешнем месте, а может, и мире. Во всяком случае, это удивило врача, ведь ещё пару минут назад казалось, что жизнь в них есть. Она просто не знает, как пробиться сквозь эту толщу щитов и страхов, но сейчас же в них вообще пусто, даже той лёгкой нотки нет. Дела куда хуже, чем она себе переставляла изначально. Не то чтобы она умела ставить диагноз, просто глядя в глаза, просто по блеску в них, их лёгкой тусклости или полному отсутствию даже скрытой толики, еле уловимой обычным человеком, желания продолжать свой путь в этом мире; можно понять, хотя бы насколько много придётся сделать, чтобы вернуть его на, так сказать, путь истинный, либо понять, возможно ли это вообще. По её опыту люди последнего типа кончают своё существование, как только подвернётся свободное время, момент одиночества, пошатнётся положение, в котором они сейчас находятся, ведь им нужна только последняя капля, и они растекутся по полу лужей тёплой крови, а при долгом нахождении на этом самом полу, чем ещё похуже. С такими одним психиатром не обойтись — тут нужна слаженная работа окружения, обстоятельств и специалиста непосредственно, ибо если человек здесь всё выливает, здесь с ним общаются, здесь ему пытаются помочь, то это не значит, что дома так же, ведь корень проблемы идёт именно оттуда. Нужно работать ещё с семьей, их нужно обучать, как обходиться с такой особой, но не все воспринимают всё должным образом. Вообще таких людей на её практике было мало и большинство не доходили до конца, а вернее умирали уже спустя некоторое время. Был только один мальчик, что после такого остался жив, при том чудом, ведь его два раза вытаскивали из петли и столько же раз находили на полу собственной комнаты лежащим в луже холодной, местами подсохшей бурой жидкости. Всё это было по счастливой случайности, а последний раз его выловили из ванной. В тот последний раз он пришёл к ней в кабинет и упал на эту же кушетку со словами: «У вас есть месяц, чтобы вернуть мне чувства, иначе я выпью жидкость для очистки труб. Не думаю, что тогда мой долбанный ангел-хранитель захочет меня спасть». Он вернулся в строй только благодаря этому вызову, так давно забытый дух соперничества пробудил в нём ту искру, что после созрела в спелое молодое желание жить, бросать вызов судьбе, играть в эту глупую игру с жизнью, кто кого и как скоро. Остальные потерялись в огромной толще нежелания, бумажной волокиты и глупых предрассудках окружающих. Терять каждого было очень тяжело; терять и понимать, что ты делал всё возможное для того, чтобы спасти их тощие измождённые тела, и притянуть за ниточки путеводного клубка, сбежавшие прочь души, но даже этого оказалось недостаточно, даже при полном осознании этого принять потерянного пациента очень тяжело: начинаешь сомневаться в своей компетентности, в правильности выбора профессии, в своих подходах, что в совокупности подкашивает и тебя самого. Эта пустота ввела женщину в ступор, она смотрела в пустые бездушные очи, искала, за что же можно зацепиться, рыскала, казалось, в самом подсознании. Меня это ничуть не тревожило, мне было абсолютно плевать, какие ниточки она там путает, что трогает и что смешивает, не было сил. Мои глаза горели от слёз, от воспоминаний, что точно выцарапаны на сетчатке, вырезаны на веках и воспроизводятся, стоит только закрыть глаза. Они тянули вниз, как и тысячи слов, выплюнутых в меня мамой в порыве злости и ярости, точно так же и удары, точнее вспышки затмений и боли, что от них были испытаны. Он отлично помнит каждую пощечину, каждый пинок, каждый удар грязным тряпьём, звуки от которого разносились по полупустым помещениям. Это всё страшно, страшно до одурения. Когда просыпаешься от ужасного сна, пытаешься его забыть, пытаешься выбросить из головы, мол такого не может быть, это выдумки больной фантазии, игры эмоций пережитых за день, приколы подсознания, что оно долго вынашивает там, на своих задворках. Но всё это рушится при возвращении мамы с работы, начинается обратная перемотка от пробуждения обратно в сон, в тот самый, который ты пытаешься забыть, но он стоит на повторе твоей жизни, одно сновидение тысяча вариантов развития событий, сотня вариантов новых ощущений, десятки способов проверить себя на прочность, получая скакалкой по заднице, да так, что горящие следы не дают спать ещё неделю; или выслушивая унижения, оскорбления, пожелания исчезнуть из её жизни, оры о том, что ты сведёшь её в психушку, хочешь её смерти, либо что одно твоё существование портит ей весь мир, омрачая её бедную жизнь, окрашивая её в серые оттенки пыли, коей является твоё бесполезное тело и глупый разум, неспособные предугадывать, по какой части придется следующий удар. Неспособные предвидеть её настроение, не обладающие экстрасенсорными способностями для определения проблем, чистоты помещений, в которые ты не заходил ни разу за пару дней даже для элементарного предугадывания её поступков и последующего их исправления. Всего этого у тебя нет, поэтому ты должен приносить пользу, хоть в чём-то и это определённо вымещение эмоций. Как она мне всегда говорила: «Ты не поддаёшься элементарной дрессировке, не понимаешь ничего, ведь ты не создан для этого. Ты создан только для битья — все будут тебя бить, будь то я, твоя будущая супруга, все, кто у тебя будут, ибо ты тупой овощ…» — в такие моменты она не переставала болтать, безостановочно нести весь этот откровенный бред, называемый поучением, методом воспитания, дрессировкой. Да, она всегда выражалась именно так, что она нас не воспитывает, а дрессирует, как каких-то цирковых зверей. Кажется, женщина увидела нить тянущихся мыслей или по моей щеке опять потекла слеза, понятия не имею. Но она в миг отмерла, пройдясь по своему блокноту, что некоторое время назад был подхвачен со стола, и виделся безумно старым: уголки его страниц были потрёпаны, пружина грозилась выскочить из предназначенных ей прорезей в бумаге, что и сама хотела освободиться от этой железяки. И снова врач посмотрела на меня. Было видно — она не знает, что спрашивать и с чего начинать. Но, метнув наугад, она спросила: — Почему ты плакал, когда зашёл ко мне в кабинет? — в её глазах виднелись сильная заинтересованность и страх, ведь она не могла быть уверена в правильности заданного. Я правда не знал, что и ответить, посему отвёл взгляд на заплывшее дождевой водой окно, служившее этим утром единственным источником света в кабинете. Я посидел так ещё немного, затем, не смотря на неё, начал рассказывать: — Думаю, что раз я всё же здесь оказался, то придётся рассказывать всё, — мои руки небрежно упали на сведённые вместе колени. Так и сидя профилем к врачу, я прикрыл глаза, втянув поглубже в лёгкие воздух, а затем довольно тяжело выдохнул и раскрыл глаза, будто смотря на мир уже не просто зрачками, а душой. Я заговорил вновь. — Я очень хочу поведать всё, но давайте начнём с чего-то более легкого, ибо данная тема снова заставит меня плакать. Врач что-то чиркнула на бумаге и в полголоса одобрила. Было видно, что она удивлена моей концентрации, что я и сам не понимал, откуда взялась, ведь ещё пару минут назад я был готов стелиться по полу, сворачиваться в калачик, дабы только выпустить все чувства наружу, а сейчас их высосали. — Тогда скажи, о чём тебе бы хотелось поговорить. Что довело тебя того, из-за чего мы тут? — она смолкла, ожидая меня, задумчиво глядящего в окно. — Думаю, что я уже давно хотел это сделать, даже при наших встречах на медосмотре я тлел этим желанием. Но меня вечно что-то останавливало. Это были ещё не сданные экзамены, потом чтение работ в канале — слишком уж мне это нравился, я определённо люблю это делать: помогать людям, при этом непосредственно с ними не общаясь, высказывать своё мнение, да так, что его от меня ждут, и просто быть нужным. Всё это давало мне понятие, что я кому-то нужен, что без меня это не сделается, по крайней мере не так быстро и легко, как со мной. Да и ребята и сам канал были моим смыслом, я рад, что смог их узнать, смог с ними пообщаться, поработать, мог их слушать, узнавать, — уголки губ вздрогнули, поднявшись вверх, взгляд стал теплее. Даже при том, что я сидел в профиль она это увидела, быстро оставив запись. Я это точно заметил, посему остановился, давая время. Когда она вернула свой взор ко мне, я неторопливо продолжил, желая передать ей всю важность доносимой информации. — Я даже пытался поддерживать людей; не знаю, получалось это или нет, но я хотя бы пытался. Одним из этих препятствий были люди из чатов, в которых я на тот момент ещё сидел, не ограничивался и редким общением с друзьями из реальной жизни. Они меня поддерживали, они говорили со мной, заполняя пустоту, что жила внутри всё время. Лет, может, с одиннадцати я стал задумываться о том, чтобы убить себя, но это было во время истерик — тогда я ещё не притворялся радостным и не терял хорошее настроение в секунды простого отсутствия действий. Ха, опять отошёл от темы, — удручённый вздох слетел, а губы опустились, скрывая еле заметную ямочку на левой щеке. Также Я покачал головой, стряхивая чёрную челку с носа. Так вот, они не были со мной вечно, мои интернет-друзья, но на замену им приходили друзья реальные, пусть и крайне редко; ещё мероприятия, кружки, конкурсы — всё это перекрывало пустоту, но не спасало от выгораний, истерик и самоповреждения. Я постоянно плакал, знаете, по всякой фигне. Такой, как я, недостаточно хорош для тех, с кем общаюсь. Или может, я не чувствую ничего, и иногда усталость — меня просто не хватало на такое количество эмоций, общения. Но это было лучше, чем просто лежать в постоянном опустошении без какого-либо общения, — я всё так же рассматривал окно, предпочитая не смотреть на собеседника. Я так и раньше часто делал: говорил, но смотрел в выбранную точку вне поля зрения слушателя. Не изменяю привычкам. — Потом же мой круг общения начал сокращаться: срывы стали чаще, не только раз в неделю, а каждые два дня. Дальше больше. Именно это и послужило ограничению круга общения, что сначала и правда помогало, ведь я оставался просто без эмоций: слёзы почти пропали, порезов стало меньше, ожогов тоже — способы, которыми я в основном наносил увечья, — я хихикал, прикрывая глаза и закусывая палец. — Но это не значило, что стоит расслабиться, так как им на смену пришли тупняки, залипания в одну точку, уходы от реальности, пустота разрасталась. Я хотел сходить к вам, да, очень, — голова моя невольно опустилась, я стал разглядывать кеды, ноги в которых безвольно качались, изредка со стуком касаясь металлических ножек. Эти движения разносили по кабинету едва слышимый звон. Делал я это, пытаясь понять, что же меня останавливало, но, видимо, молчание было слишком долгим, так как я услышал тихий вопрос. — Почему же не пошёл? Что остановило? Кто запретил? — она прищурилась, вглядываясь в профиль, и нервно закусила ручку в ожидании. — Сейчас я понимаю, что я просто не хотел признавать, что болен, что мне нужна помощь, но тогда… Тогда у меня на уме была мысль об окончании школы — я не смогу окончить её, если сейчас пойду лечиться, так как надо готовиться, а времени у меня и так было не совсем много. Я ходил на гитару, готовился к последним в своей школьной жизни конкурсам чтецов, мероприятиям от школы, занимался аттестатом, старался учиться и всё это совмещать с чтением. Посещения психиатра просто бы отняли последнее свободное время, — понурое лицо снова окрасилось улыбкой, такой светлой, восхищённой и теплой — такой у меня она явно не ожидала увидеть. Секунда молчания и я обернулся к ней. По моему лицу катились свежие слёзы, пересекая улыбку и прокатываясь по ямочкам, моча ресницы. Но глаза сияли, светились любовью. Думаю, что я сейчас осознаю — это была именно любовь, я определённо её чувствовал, но не в тот момент. — Тогда в моей жизни появился Чан. Я не помню, как точно, лишь знаю, что вскоре я проверял телефон раз по пятьдесят за минуту, чтобы просто не пропустить сообщение от него. Он правда самый чудесный человек в моей жизни. Ну, когда он ещё был в ней. Я готов был плакать, когда он мне не писал час-два, и искриться только от простого «Как дела?». Боже мой, он правда чудесен… Талантливый, умный, интересный, добрый, отзывчивый, смешной, потрясающий. Хочу сказать, что не могу передать словами, что я думаю об этом человеке, — я посмотрел ей в глаза. Она мягко улыбалась, смотря на меня с материнским добром. Она смотрела так, как я хотел, чтобы на меня смотрела мама. И я улыбался и плакал, заливаясь красными пятнами и солёной водой, что жгла расчёсанное лицо. Мне так хотелось подойти и обнять эту женщину. От жжения в груди, боли в сердце, нелепых бабочек в животе, глупой тупой боли во всём теле, в душе казалось, что она притупит это всё, успокоит, так когда-то хотелось пойти к маме, но я опять сидел, точно так же, как сейчас, только тогда, в детстве. Мои колени дрожали, как и всё тело в целом, но я не мог, поэтому тихо промямлил: — Простите, можно воды? Она передала стакан с жидкостью в мои руки, по которым дрожь била с особой силой. Я просто перехватил стакан и залпом влил в свой обезвоженный от дикого плача организм. После продолжил поливать горькой рекой кеды, видя это сквозь расплывчатую пелену. Повисла тишина, нарушаемая только стуком капель о крышу и окна здания. И сколько мы так сидели? Неизвестно, но я понял лишь, что это всё прервало вибрации и свечение экрана, по которому скользнули мои мокрые пальцы, дабы снять трубку, что моментально поднялась к уху. — Боже мой, наконец. Ты думаешь, если кинул меня, ничего не объяснив, и сказал, что не хочешь больше со мной общаться, я перестану за тебя волноваться? — из смартфона доносился больной, хриплый, до боли родной голос — Крис. Мои глаза распахнулись. Я ахнул, раскрыв рот, а сердце сжалось, больно, очень больно, ещё хуже, чем до этого. Чёртов месяц, боже, это было месяц назад. Последний диалог, последний звонок, последняя улыбка, рвущая лицо и немой крик — всё, что осталось в душе. А также обещание не простить это себе никогда, корить себя всю оставшуюся жизнь, которой должна была быть неделя, но почему-то я тут. Стало ещё больнее, ведь я обещал покарать себя, но не получилось: хотел искупить вину и более никогда не думать об этом, ведь смерть единственное, что может такое отмыть. — Я приехал. Я тут, у тебя, жду тебя дома… Казалось, он хотел ещё что-то сказать, но не успел — связь прервалась. Я сбросил, повалился на пол и закричал так, как никогда, заревел в голос так, как не мог давно. Мне было так больно, я хотел домой туда, к нему, но не мог. Я был виноват, виноват сильнее, чем когда-либо, чем перед кем-либо. Меня усадили обратно, дали успокоиться. Как только это случилось, врач спросила, можем ли мы продолжить, но уже сидя передо мной на коленях, держа мои ледяные дрожащие руки в своих тёплых и нежных. Казалось, мои шершавые царапают её, но она ничего не говорит, либо просто пока не осознала это. Она так испугалась, её ошалелые глаза заглядывали мне прямо в душу, снова перебрасывая те же проводки, что и ранее. Она хотела докопаться до причины, сея действа, ведь ей было непонятно, что могли нарушить несколько секунд обычного телефонного разговора, в котором я не произнёс ни слова, а лишь смотрел на неё так же, как она сейчас. Только вот причина моего состояния была не в мозге, не в запутанных проводах израненной души, а в пустых камерах сердца. Вернее сказать полных, только вот не кровью, а чувствами, что нашли там убежище, скрылись за надёжным щитом — грудной клеткой. Скрылись там, чтоб не мешать, не показываться миру, а теперь рвутся, терзая мягкие стенки, раздирая их и ломая кости прочной грудины, вырывая адовые крики. Последние несколько дней мой разум, как и организм, холоден и мыслил только о материальном, упрятав все переживания, все принятые решения на задворки подсознания, изредка позволяя вылазить им, чтобы разбросать проводки по новым местам, связать их в новые узлы, разбередить заживающие раны — освежить память. А сейчас все краски вернулись, по запёкшейся крови в грудине скачут цветные искры, яркие единорожки и блестящие металлом ножечки, пуская новые струйки, разукрашивая бесцветные крики, мысли, слова. Да, они вернулись, чтобы окрасить всё вновь в боль и страдания, отчаяние, раскаяние, вину, усталость. — Чонин, с тобой всё в порядке? — она держала мои руки, сжимая до боли, которая казалась усладой, заглушающей горевания раненных единорожек и органов. — Чонин, можем продолжить или на сегодня всё? — за тенью страха её зрачков срывалось любопытство, что и держало меня сейчас. — Да, думаю, мы можем продолжить, — кивнул я уже в подтверждении самому себе. — Звонил Крис, — я рвано втянул кислород, делая небольшую паузу, давая себе собраться и вспомнить, на чём я остановился. — Он правда прекрасный человек, но я недостоин общения с ним. Он всегда делает мою жизнь лучше, окрашивает её. Он меня всегда выслушивал, не осуждал, не поучал, разве что в шутку — всем этим он располагал меня к себе, помогал открыться, не скрывать от него своих переживаний. Он за такой короткий период стал для меня самым родным, самым любимым человеком. Я правда ничего не боялся, общаясь с ним, ведь он меня понимал с полуслова. Я рад, очень рад быть с ним знакомым, быть его другом. Но есть одно «но»: месяц назад я сказал, что хочу прекратить любое общение. Мне было больно, когда я ему это писал. Когда он мне позвонил и сказал, чтобы я успокоился и не делал поспешных решений, ведь я делаю хуже нам обоим, но я бросил трубку, заблокировав его везде. Я знал, что это не приведёт ни к чему хорошему; да и то, что он мог в любой момент сесть на автобус и приехать было не очень для меня. Но я всё же так поступил, всё равно кинул всё в пропасть, ведь знал, что родители не вернутся ещё несколько дней точно и я успею в последний раз покормить своего любимого пёсика, чтобы ему не голодать неделю, а после лишить себя возможности дышать, — эти слова я будто выплюнул из себя, так как никому об этом не говорил. Мне хотелось, и очень сильно, но я сдерживал себя. Но всё, как видно, пошло не по плану, и в тот момент, когда мои глаза уже начали слипаться приехали родители. Первым, конечно же, меня увидел мой шумный младший брат, я даже сквозь вакуум услышал его визг. Они с мамой, как обычно, впали в панику, орали как ненормальные. Зачем, я только не понимаю… Думаю, если бы папа не вызвал скорую, меня бы уже не было. Я уже не хочу тут находиться, я не хочу просыпаться, и не потому что мама каждый божий день причитает о том, что я бесполезное тупое существо, что от банальной скуки решило, что больше не хочет жить, потому что я не понимаю своих чувств, желаний и действий, — я поднял заплаканные глаза к потолку, чтобы предательские слёзы перестали течь, шмыгал носом, ведь сопли скопились в носу и мешали нормально дышать, отчего мой голос стал менее слышим сидящему передо мной в позе лотоса врачу. — Я правда ничего не понимаю… Это так тяжело, я не понимаю, для чего и почему я до сих пор жив; не понимаю, что от меня хотят, почему мама говорит, что я бесполезный; не понимаю что нужно сделать, чтобы я стал ей нужен, чтобы она не ругалась на меня, не называла тупым, беспомощным, ненормальным; не понимаю, почему она говорит о том, что я доведу её до смерти, ведь я этого не хочу. Но с мамой я мог смириться, тем более что жить с ней оставалось не больше двух месяцев и я бы уехал учиться в один город с Крисом. Мы бы проводили времени больше вместе, чем сейчас точно, ведь он учится и не может ездить ко мне, а я бываю в его городе всего раз пять за год, — я не заметил, как моя речь стала быстрее и громче, а слёзы стали течь, снова капая с подбородка. — Успокойся и говори помедленнее, я не могу уловить суть, — погладив по коленке, женщина успокаивала меня, мягко и так по-доброму, нежно. Всё это оказало должный эффект. — Простите, — я со всей силы зажмурил глаза и опустил голову: шея затекла, да и пришло понимание, что не помогает. — Это бы было всё очень чудесно, но я не понимаю, почему. Мне не хочется немного, хочется всё его время, всего его, хочется всё ему рассказывать, делиться всем, говорить обо всем, просто баловаться. Он моё всё. Даже за такой короткий срок он стал всем, абсолютно всем, даже при том, что виделись мы один раз, всего один, не более. Но я уже хочу принадлежать ему. Это чертовски пугает и отталкивает, ведь с этим ничего не сделать, оно не меняется. А ещё кажется, что я не хочу видеть, как он общается с другими. От этого становится невыносимо, особенно если в это время твоё сообщение висит непрочитанным, — теперь уже мой голос стал совсем тихим, будто я говорил о самом сокровенном, что вообще у меня есть. Врач слегка улыбнулась, погладив меня по голове и плечам, и убрала мою челку за уши. — Чонин, думаю, сегодня нам нужно закончить, так как ты выдохся. А также тебя дома ждут; и прошу о последнем, что ты мне сказал — расскажи Крису. Думаю, он поймёт — так будет лучше. А я пока обдумаю всё, что ты мне сказал. Картина, конечно, ещё не полная, но, думаю, я найду, что тебе сказать. Только вот не сейчас, ты устал. Обдумай всё, что ты мне рассказал, и готовься к разговору о твоей маме, твоих "тупняках". Мне хочется узнать, что ты под этим подразумеваешь, а также о твоём самоповреждении, — она опять взглянула мне в душу и ухватилась за нужный проводок, но я не придал этому никакого значения, ибо, как она и сказала, я устал, очень, но понял это, только произнеся последние слова. Я вышел, встретившись с полными боли страха глазами матери, — она слышала мой вопль, плач и очень переживала. Я лишь легко улыбнулся и пошёл к двери по тёмному коридору, свет в котором — одна мигающая лампочка. Первыми делом я вижу Криса, что сидит на той же качели, что и я утром, сидит и также разглядывает свои кроссовки. А с её крыши крупными каплями на деревянный полк капают прозрачные капли. Дальше всё как будто смылось.

***

Крис поднимает глаз на звук отлетающих от колёс камней, переминающейся под ними же грязи, что тоже летит во все стороны. Машина останавливается на бетонном мосту, дверь открывается и вот к нему уже летит со всей скорости мальчишка, весь заплаканный, такой уставший, но он бежит по мокрой траве под дождём. Всё, что успевает перед этим сделать Бан — это встать, как в него со всей скорости с объятьями врезается ребёнок. Он утыкается в широкую грудь, его руки сжимают чёрную толстовку, ноги обвивают талию старшего, а сам он плачет, приговаривая, что очень виноват, извиняясь. От этого так тепло. Не от извинений, а от его присутствия, ощущения его тела в своих крепких руках, от осознания, что с ним всё хорошо, что он жив. Кристофер садится на качель позади себя, утыкаясь носом в пушистые, влажные и косматые волосы, оглаживает руками выпирающий позвоночник, прижимая ребёнка к себе, и беззвучно плачет. Сколько они так просидели — непонятно, но дождик уже стих, только капли с крыш напоминают о недавнем его присутствии. Они оба уже не плачут, даже не говорят — просто наслаждаются присутствием друг друга, никто не решался прервать эту идиллию, пока Чонин не поднял голову и не качнул призывающе в сторону дома, куда они направились тоже молча. Пришлось всё это, в конце концов, разорвать, ведь Чан должен был поздороваться с мамой младшего, на что та сдержанно кивнула, несмотря на явное отвращение в глазах — она видела своего сына насквозь и поняла, что тот питает чувства к этому молодому человеку. Видимо, ей придется смириться с этим, ведь она уже один раз чуть не потеряла его, а потерять его окончательно не хотелось, посему ей придётся. Они поднялись наверх, сразу заворачивая в комнату младшего, тёмную и холодную, с большим диваном и с соответствующим его размеру количеству подушек, одеял и пледов. В комнате было чисто, в углу возле шкафа ютились игрушки, а на стенах висели плакаты, которые казалось что вообще не должны вписываться в интерьер этой аутентичной комнатки, но всё же так гармонично дополняли её. Пока старший осматривался, он закрыл окно, что было нараспашку открыто даже в самые холодные дни, а затем аккуратно подвинул цветы младшего, что тот от холода и ветра подальше убрал на стол. Чонин переоделся и нашёл для Криса сухие футболку и шорты, что подошли тому по размеру, хотя казалось, зачем такие большие вещи такой худой фигуре. Холод заставил их обоих спрятаться под одеяло с головой, Ян устроил голову на груди старшего, закидывая на него ещё и ногу — он, кажется, собирался спать так. Чан лишь улыбался, глядя на эту совершенно умилительную картину. Такой хрупкий маленький котёнок, что обвил его всем своим телом, уткнулся носом в одеяло и закрыл глаза, греясь и засыпая. Наблюдая за этим, ему тоже захотелось спать, что он и решил сделать, укладывая голову удобнее на подушке. Но заснуть ему не дал тихий шепот, а потом и пытливый взгляд. — Я тебя люблю, хён, — еле-еле слышно прошептал сонный котёнок и посмотрел, выпытывая реакцию старшего, чьи щёки со скоростью зарделись, да так ало, что у уставшего ребёнка появилась улыбка, ведь он увидал это сквозь тьму. — Хён, я люблю тебя. Было непонятно, откуда взялась эта мысль о любви, которая ранее даже не приходила в голову, а тут всплыла и сразу будто сама озвучилась. Мне сейчас вообще не понятно. Но ведь это именно она, как бы то ни было, сейчас сердце бьётся, а вторящие ему с огромной скоростью, кажется, даже в унисон с моим — такое же в чужой грудной клетке помогает ему разогревать мой сонный организм, разгоняя жар по всему телу, окрашивая ушки в розовый. И всё это так правильно, как будто отказ сейчас невозможен, как будто всё будет хорошо и душа никогда не упадёт звучным стеклом на пол. — Я тебя тоже, очень-очень, ещё с первой нашей встречи, — закусывая нижнюю губу, пробурчал Кристофер, после чего наклонился и чмокнул своего глупого мальчишку в макушку. — Давай сейчас спать, а обо всём поговорим как проснёмся. Нам многое надо обсудить, но мы слишком устали, — он обнял его крепче и прикрыл глаза, стараясь провалиться в сон. — Определённо.