Гроза на рассвете

Последнюю ночь он проводит в неясной, невыносимой тревоге. Конечно, «неясной» — преувеличение. Он прекрасно знает, что не позволяет ему заснуть. Целый час его бесплодных попыток — лишь начало, и становится очевидно, что спокойного сна ему сегодня не достичь, каких усилий он не приложит, какой степени усталости, отчаяния он не достигнет. Пальцы подрагивают, хотя в спальне идеальная для него температура. Нервная дрожь пронзает укрытое теплым одеялом тело. Хакс знает, что у него не получится заснуть. Это неоспоримая истина. Зависимость от снотворных впервые за долгое время обращается против него самого: пока он не примет пару знакомых желтых таблеток — сон не придет, беспокойный ворох мыслей не распутается, дрожь не прекратится, тревога не уляжется, а раздражение не утихнет. Он обречен на этот вечный цикл: стимуляторы — днем, а снотворное — ночью. Но точно не сегодня. Какое-то время Хакс все еще рассматривает стены, полоток, консоль управления: его взгляд лениво блуждает по собственной спальне, ни на чем не останавливаясь и ни на что толком не обращая внимания. Ожидание невозможного — быть может, он все же смог бы внезапно заснуть, провалиться в сон так же резко, словно сорваться с кривого обрыва. Нет, не сможет, у него не выходит, с раздражением понимает Хакс. Он откидывает одеяло и легко встает с кровати, совсем не ощущая усталости. Накидывает лишь рубашку, даже не застегивая, и легкие брюки — большего для короткой прогулки до ближайшей комнаты отдыха и не надо. Он берет только старые сигареты из собственного небольшого тайника: их осталось слишком мало, чтобы тратить каждую бессонную ночь. Сегодня, сейчас — идеальное, как ему кажется, время. Ничего, кроме темноты, никаких навязчивых призраков или тошнотворного чувства вины. Ничего, кроме пепла на языке и ядовитого дыма в легких. Небольшая плата за пару минут спокойствия. Здесь, в жилом крыле базы, невыносимо тихо. Коридоры пустуют. Нижние палубы спят, здесь все погружены в забвение, кроме него. Хакс идет и одновременно закуривает, и на краткую секунду лицо озаряется румяно-теплым пламенем зажигалки, его тепло он ощущает похолодевшими от тревоги щеками. Надо признать, он давно не позволял себе подобного — так давно, что даже от вида сигарет начинает ныть горло. Он прекрасно знает, что не встретит здесь несущих вахту офицеров или вооруженный патруль штурмовиков, не увидит удивленных взглядов, не породит глупых и самовлюбленных слухов. И поэтому он делает болезненную, невозможно долгую затяжку, позволяя себе забыться на пару мгновений — становится немного легче, когда в расправленных легких растекается дым. Хакс скучал по этому ощущению даже больше, чем он подозревал. Он позволит самому себе этот момент слабости. Он снова возьмет себя в руки до наступления утра, поэтому одной этой сигареты — хватит. По крайней мере, должно хватить. Ему лишь надо расслабиться, запрятать тревогу глубоко в изуродованные до неузнаваемости недра создания, и спокойно дождаться завтрашнего дня. Очередного для него, но последнего — для Новой Республики. Такого же неотвратимого, как наступление ночи вслед за закатом. Хакс мотает головой, отчаянно пытаясь прогнать мысли. Слишком тяжело — невозможно. Пульс скачет, и даже не думает успокаиваться. Каждый вдох — удушливое заглатывание ядовитого воздуха. Он отравлен собственными эмоциями точно так же, как дымом. Каюта отдыха не заперта, и встречает его непроглядным мраком, будто бы сгустившимся, словно темная смола, вокруг светящейся белизны снега за обзорным экраном. Илум сейчас спокоен, даже безмятежен, чего не скажешь о самом Хаксе: простирающиеся вдаль снежные дюны ровные и гладкие, как хрупкая яичная скорлупа. Снег неприкосновенен и нетронут. Дым, который он выдыхает, сразу утопает во тьме, только вырвавшись между его губами. Он не собирается включать свет — Хакс хочет спрятаться, хочет побыть один. Он хочет раствориться, слиться с мраком или, наоборот, утонуть в белизне. Ему необходим порядок, контроль. Тьма должна забрать его смятение, проглотить и выплюнуть, словно нечто горькое и отвратительное. Свет же только обнажит все его пороки: его волнение, его страх, его неопределенность. У щек по-прежнему теплится огонь — пульсирующая рыжевато-алая точка на конце его догорающей сигареты. Хакс рассматривает ее так долго, что теряет счет времени, и только делает болезненные затяжки, стараясь навлечь на себя усталость и словно бы недостижимый сон. На какой-то момент тревога и сигаретный дым слепят его, лишают зрения, какое-то время он просто курит и смотрит на Илум, старясь не думать, потому что это причиняет боль, только возвращая его в уродливую пучину смятения, то отступающей, то захлестывающей его, будто неукротимые волны. Мысли царапают изнанку черепа, бороздят ее, оставляя царапины. Настолько, что он действительно оказывается поглощен ими на какое-то время: их беспрестанном шипении, их громогласных и озлобленных криках. Он не замечает очевидного. Но потом тени поблизости начинают неуловимо двигаться, издавать звук, словно оживая: они смещаются, и даже кажется, что неторопливо сливаются воедино, становятся чем-то оформленным, чем-то целым, среди них звучит едва слышный шорох ткани, чье-то ровное дыхание, похожее скорее на нежное прикосновение, чем на звук. Хакс до последнего думает, что один. Кому, кроме него, придет в голову явиться в комнату отдыха в подобное время? Кто не выдаст себя, оставаясь молча в тени? Но он еще не утратил рассудок, не настолько, чтобы верить в галлюцинации. Здесь кто-то есть, и совсем рядом с ним. И он оборачивается, только чтобы увидеть, как из темноты выходит — нет, почти выплывает — массивная фигура, не тень, но часть чего-то такого же мрачного, всеобьеюмлещего, скрытного. Кайло Рен, чье присутствие в комнате становится настолько явным, что становится до боли смешно, как он не заметил этого раньше, поглощенный догорающей сигаретой и размышлениями о завтрашнем дне. И голос, доносящийся из мрака, на самом деле звучит лишь за его спиной: — Что отняло у вас сон, генерал? — Не трудно догадаться, — отвечает Хакс. Он задумчив, даже непривычно мягок — он ожидал, что его голос дрогнет, но он остался бесстрастным. И когда их взгляды встречаются, Хакс лишь насмешливо вздергивает бровь, наверное, просто по привычке, рефлекторно. Он не ожидал от этой ночи беседы, особенно с Реном. Хакс отворачивается, смотрит на защитный экран непозволительно долго, но впервые это занятие не приносит ничего хорошо: оно лишь туманит голову, путает мысли. Дезориентирует. Голова почти кружится. — Хосниан-Прайм, — отвечает Рен, и Хакс не кивает, лишь слегка опускает веки в ответ. Им обоим не нужно подтверждение: они и так знают причину. Но в глазах Рена есть некая печаль, есть странное, непостижимое чувство, которому Хакс не может дать объяснение. В свете экрана его глаза кажутся влажными, пронзительными, но это лишь иллюзия, должно было ею быть. Возможно, ему не спится по той же причине, что и Хаксу. Быть может, его тоже пожирает неопределенность, заживо съедает страх. Наверное, это доказательство того, что Рен так же слаб, как и он. — Завтра система Хосниан перестанет существовать, — медленно говорит Рен, и его голос становится ближе, к нему делают один единственный шаг. — И что вы чувствуете по этому поводу? — И что я, по-вашему, должен чувствовать? — Не отвечайте вопросом на вопрос. Хакс перевел взгляд на сигарету. Она, слабо подрагивая в его пальцах, сыплет пепел прямо на пол. — Я… — начинает он, — все еще пытаюсь это осознать. Он не знает, что говорить, не знает, что ему ответить. Но он не боится выглядеть слабым. Не перед Реном, не сейчас, когда вокруг темнота, когда вокруг колыбель мрака, а они — словно две застывшие искры в глазе бури, развернувшейся где-то там, далеко, снаружи. Этот момент начинает казаться почти сокровенным. Тайна, которую они унесут отсюда на своих плечах и в скорбно сложенных ладонях. Хакс понимает, что его разрывает на части. Он узнает это чувство, оно уже накатывало на него, и так сильно, что практически сбивало с ног, безжалостно крало дыхание. То же чувство уже убило его однажды, переплавило заново, насильно сломало, чтобы позже, словно части мозаики, собрать воедино осколки. Он помнит, когда это чувство настигло его впервые — осада Арканиса флотом Новой Республики. Командный крейсер, застывший на орбите, словно исполинский глаз небесного кита, смотрящий на них всех свысока сквозь занавесу дождя. Крики, истошные, напуганные, отчаянные. Хаос, в который их против воли затянуло, словно в цунами. Отцовское поместье, подвергнутое атаке даже раньше, чем он проснулся от шума в своей детской спальне. Состояние между сном и бодрствованием, время между ночью и днем. Он слышит, что происходит, но еще не понимает, не осознает. Он думает, это раскаты грома на рассвете. Небо еще темное, но уже без звезд, и только вдалеке дребезжат румяно-алые, неаккуратные краски. И ты слышишь гром, но не видишь молний, ты слышишь, как небо трещит по швам, но не видишь, как вспыхивает свет. Он слышал грозу, и только спустя бесконечно долгое мгновение осознал, что это залпы снарядов, выпущенных так рядом с их домом, что задрожали стены. — Тогда это месть? — вдруг спрашивает Рен, возвращая его из прошлого в настоящее. — Вы бы этого хотели, генерал? — Ты опять залез ко мне в голову, — спокойно констатирует Хакс. Рен рядом тихо посмеивается, словно не замечая, что они незаметно перешли на «ты». Меньшая из сегодняшних ошибок, но достаточно крошечная, чтобы простить. Вблизи — так близко, что можно легко заглянуть в темные заводи его глаз — Рен мягко и ненавязчиво пахнет благовониями, словно совсем пару минут назад, окутанный ароматом диких трав и эфирных масел, неподвижный, сосредоточенный, провел одну из своих медитаций. Хакс знает, потому как помнит: магистр всегда становился ощутимо спокойнее, когда от него пахло вот так — сандал, чайное дерево и смола мирры. Запах почти заставляет Хакса прикрыть глаза, он навевает ту самую усталость, от которой хочется уснуть, положить голову на что-то мягкое, поддаться голосу тела, забыться на часы покоя, того самого забвения, которое он сейчас так отчаянно желает, ищет в сигаретном дыме, в проницательных глазах напротив. Хакс отворачивается назад, к экрану. Почему-то смотреть на Рена в данный момент не хватает сил. Он на краю обрыва, но не хочет упасть. — Это не месть, — все же отвечает он, почти не раздумывая. — Досадное совпадение. Завтра тысячи, миллионы таких же детей, как и он когда-то, точно так же проснутся от шума в своих спальнях. И им ничего не останется, кроме как принять то, что должно свершиться по чужому замыслу. Он лишь надеется, что они не успеют испугаться. Пусть они думают, что это всего лишь гроза на рассвете, пусть слышат раскаты, но не видят огня, пусть видят свет, но не чувствуют страх. И Хакс действует по давно сложившемуся то ли рефлексу, то ли привычке: скользит пальцами с зажатой в них тлеющей сигаретой к левому запястью, прямо под тонкий рукав висящей на его плечах темной рубашки, не оголяя кожи, позволяя ткани укрыть все, что он хочет — и ввинчивает прямо в центр запястья конец сигареты, так крепко, чтобы на бледной коже расплылся серовато-алый ожог, чтобы ему стало больно, нестерпимо, невыносимо, до зажмуренных глаз и сжатых зубов. Пальцы от боли слегка сводит, заставляет крупно вздрогнуть, сжать руку в кулак. Только это и возвращает хладный ум и чистый рассудок. Дает на какую-то секунду забыть о чудовищности принятых решений. — К этому почти можно привыкнуть, не так ли? — говорит Рен, наблюдая за ним. Он знает, понимает Хакс. Он знает, даже если не видел — не во тьме, по-прежнему окружавшей их, словно вакуум космоса. Но ему и не надо видеть, нет необходимости вглядываться, рассматривать его, словно обнаженного, под чужим взглядом. Должно быть, сейчас его боль для Рена пахнет точно так же, как и остатки рассеянного вокруг сигаретного дыма. Дым и свежая кровь, а еще то знакомое, застарелое отчаяние, что расплескалось по комнате, словно корабельное топливо — хватит одной крошечной искры, чтобы их охватило пламя. И Хакс до сих пор не знает, чего хочет больше — сгореть вместе с ним или все-таки попытаться заснуть, вспоминая расслабляющий запах благовоний, безмолвно стекающий с тела Рена. Но тот внезапно приходит в движение, становится еще ближе, и Хакс слишком поглощен убывающей болью в по-прежнему пульсирующем запястье, чтобы отпрянуть. Его левую руку поднимают крепкие горячие пальцы, оголяют прямо перед белоснежным снегом Илума, так постыдно освещающим его слабость. Хакс опускает взгляд, смотрит на то, что предстоет перед глазами обоих: все его левое предплечье усеяно шрамами — белые, округлые, такого же диаметра, как и его сигареты. На тонком запястье след совсем свежий, красная выступившая кровь, грязно-серые остатки горячего пепла. Он наказывает себя, толком не понимая, за что: наверное, до сих пор хочет верить, что боль — лучшее средство от мыслей. После нее на месте его эмоций должна появиться пустота, кристально чистая и незамутненная. Но прикосновения Рена, наоборот, будто делают только хуже. Каждое столкновение с ним — ощущение, словно тонешь в вязкой трясине. И даже смотреть в темные заводи его глаз — невыносимо. Но мысли о Хосниан-Прайм внезапно оказываются погребены под новым чувством — тем, что зреет в его груди каждый раз, когда он встречается с Реном взглядом. Иногда это чувство кажется привлекательным, иногда разочаровывающим, иногда отвлекающим. Иногда ему хотелось, чтобы Рен прикоснулся к нему вот так — взял его кисть в хватку своих теплых пальцев. Какой-то из этих многочисленных ожогов сумел выдрать эту мысль из его головы, но только на время. Хакс пытался выжечь это чувство, пытался заставить его расплыться подобно уродливым следам на его коже и забыть, но вместе этого оно почему-то проростало только глубже. Отвратительная слабость. Он бы действительно не хотел чувствовать, а не только делать вид. Он бы хотел быть по-настоящему равнодушным, но у него не получается, не выходит. Не тогда, когда чужие пальцы стирают с его кожи пепел, прослеживают цепочку шрамов, нежно нажимают на каждый. — Не бойся признаться в желаемом, генерал, — говорит Рен, и Хакс внезапно чувствует, как его душевное равновесие вновь пошатнулось. Он был не прав, когда пришел сюда. Все это должно было вернуть ему контроль, но вместо этого Хакс чувствует, как передает его кому-то другому. Он хочет уйти, хочет убраться с этого пристанища мыслей, с этого мрачного алтаря, где он сам же приносит себя в жертву звездам или неизвестным Богам. Рен — его милосердный палач — только заносит кинжал над его трепещущим сердцем, не зная, что его пронзили уже очень давно. — Завтра Вселенная завоет от этой же боли, — приглушенно говорит Рен, по-прежнему прикасаясь к нему. — Вы не будете в этом так одиноки. Пальцы его прослеживают почти до уязвимо выставленного сгиба локтя, которое светитится в полутьме, как подношение, как милость, как дар. Чистого, незапятнаного — быть может, который и останется таким навсегда. Хакс не знает, почему до сих пор позволяет ему. Пальцы подрагивают, сухожилия израненого предплечья напрягаются от прикосновений. — Но этот крик услышу только я — не вы, генерал. Иначе это сломило бы вас окончательно. «Я не сломлен», — хочется сказать Хаксу. Не сломлен, не сломлен, не сломлен. Или ему всего лишь так кажется. Он хочет в это верить, нестерпимо хочет чего-то большего, чем просто тупой, назойливой боли. — Зияющие раны в плоти нашей Галактики, — продолжает Рен низким голосом, и смотрит на его запястье, на кровоточащий кратер его бледной кожи. И сравнение, расколотое, словно эта комната, на тьму и свет, завуалированное, но все равно интимно озвученное, наконец-то заставляет его встрепетнуться, заставляет прийти в себя, вернуть себе хотя бы крупицы контроля над собственным телом. Хакс вслушивается в слова, но их становится слишком для него много, даже если Рен сказал не больше нескольких фраз. Слишком много всего для сегодняшней ночи: он слишком много приобрел, слишком много утратил. Необходимо вернуться обратно в свои апартаменты, в давно остывшую постель, оставить догорающее в груди смятение прямо здесь, в пальцах Рена, по-прежнему держащих крепко, и даже не думающих его отпускать. Необходимо вернуться назад, пока он не утратил столько, что это действительно сломит его. Его напряженный взгляд падает на Рена, на его глаза, полные сумрачного неба. В его зрачках Хакс видит себя самого — такой странный, непохожий, словно он присутствует на собственной казни и улыбается в лицо смерти. И он видит, слышит, ощущает то самое чувство, убившее его, но возродившее вновь многие годы назад. Невыносимо болезненное, но родиться заново без боли просто-напросто невозможно. Невозможно смириться с чем-то, не уничтожив обратное, не разрушив противоположное. И с этой мыслью он отходит, высвобождает свою руку из чужой хватки, и ему легко позволяют. Контроль, на самом деле, всегда был у него, его не отнимали. Быть может, он невольно держался за пальцы Рена так же крепко, как тот — за него. Он готовится уйти, просто выбраться из цепких объятий этой загадочной ночи, но отвечает практически у выхода, только чтобы оставить за собой последнее слово: — Я не привык бояться своих желаний. Рен только склоняет голову, и мрак комнаты укрывает его лицо, словно невесомая ткань. — Тогда я буду ждать, — говорит он. И эти слова растворяются за спиной Хакса, такие же тяжелые, как завтрашний день. Вскоре на рассвете прогремит еще одна гроза.