Close your eyes and believe in us

                           Чонин низко кланяется отцу и матери, послушно следует вместе со слугами в свои покои и скидывает одеяние, прилежно омывает лицо водой, похлопывая по розовым щекам, и переодевается в ночную рубашку, которая приятно охлаждает гудевшее после очередного дня приемов и смотрин тело.       Это был очередной день, когда он с матерью проводил долгие часы за беседами с послами и представителями знатных домов со всех концов страны. И многие, очень многие еще ждали своей очереди для аудиенции, ведь выбор до сих пор не был сделан. В каждой представительнице знатного рода, в каждой принцессе соседних земель находилось что-то, что юный принц отвергал, да так разумно и обоснованно, что у императрицы не было другого пути, кроме как согласиться.       Но Чонин боится, что однажды у него закончатся аргументы. Ведь дело вовсе не в том, что у одной принцессы есть изменщики в родословной, а у другой нет манер, и не в том, что они недостаточно красивы для принца. А в том, что ни одна из них не сможет завоевать его сердце. Заполучить его не получится, ведь оно давным-давно отдано другому человеку. Тому, кто привык воевать, но сердце Чонина заполучил без единой битвы.        В свои двадцать два Чонин знает его больше половины своей жизни. Из простого солдата под руководством своего отца Чан вырос в генерала, за двенадцать лет он стал главным советником императора в вопросах армии и внешней политики и заполучил его полное доверие. А еще его сына...       Чонин не знает, когда сердце впервые вздрогнуло. Может быть, это случилось, когда Чан давал клятву до конца жизни служить императору и его дому, глядя при этом не только на своего предводителя, но и на его сына. Именно глядя ему в глаза он произносил четкое и уверенное "клянусь". А, возможно, всё случилось, когда он вернулся с победой во дворец императора, но с перевязанным лицом и окровавленным мечом. Чонин тогда сбежал со ступеней, оставляя удивленного отца на троне, и не смог сдержаться — прикоснулся фарфоровыми пальцами к влажной и грязной щеке Чана, который бесконечно долго смотрел на него не скрытым повязкой глазом. Он лишь молчаливо поклонился принцу и отошел на шаг, извинившись, что испачкал его руку.       С тех пор у Чана глубокий шрам сквозь бровь и веко, затрагивающий щеку, а еще сердце юного принца. Потому что Чонин тогда впервые сбежал из покоев ночью, чтобы найти кабинет Чана во дворце, впервые робко переступил порог и расплакался, когда Чан вышел к нему без повязки. Он увидел свежую рану и как Бан смущенно прикрыл ладонью глаз, боясь напугать принца.       Принцу не положено падать на колени перед солдатом, но Чонину так никогда в жизни не было страшно, как в ту минуту, когда он осознал, что мог потерять Чана и не увидеть его больше никогда.       Сердце сжалось, стоило Чонину представить, что он бы больше никогда не услышал твердого голоса и не увидел отблеска редкой улыбки на лице Чана. Принцу не положено, но он касается вставшего перед ним на колени и умоляющего подняться генерала рукой, берет грубые и мозолистые ладони, что при каждом шорохе хватаются за рукоятку меча, в свои нежные руки, пахнущие розовым маслом, и сжимает. Его сила несопоставима с мускулами Чана, которые открываются, стоит простой белой рубахе колыхнуться на теле, но Чонин все равно сжимает крепко, сам не понимая зачем. Наверное, хочет ощутить, что Чан настоящий. А еще показать, что он тоже. Настоящий, робкий и очень дорожащий генералом армии своего отца.       Настолько, что позволяет поднять себя с пола и подвести к столу Чана, не расцепляя рук. Чонин и сам тогда не знал в свои двадцать, почему от прикосновений с мужчиной, старше его на десять лет, у него горят щеки и сводит в районе желудка, а еще почему пальцы дрожат и голос ломается, когда он впервые в жизни перечит кому-то и отказывается уходить, прося у Чана разрешения обработать рану.       Принцу не положено быть в покоях взрослого мужчины ночью, скидывать расписанный золотыми узорами и фамильными символами чогори, оставаясь в одной белой рубахе, и смешивать травы, чтобы подготовить примочку для раны. Чонин многому научился у придворных и у королевского лекаря, много занимался по старинным свиткам и готовил разные снадобья и мази. Как знал, что сердце выберет того, кто всегда в ранах.       Чонин тогда боялся до дрожи, но злился тоже, ведь Чан отказался послать за лекарем. И даже приказы принца его не напугали — обезоруживающе улыбнулся такой улыбкой, которую Чонин никогда не видел в своей жизни. Принц сдался, но аккуратно все равно обработал рану и сделал компресс, задерживая дыхание, пока сооружал конструкцию из ткани и трав на лице у Чана, наклонившись так близко-близко, что впервые смог осознать, какие у него красивые и пухлые губы. Думать об этом долго было нельзя, ведь нужно было позаботиться о ране, но принц всё равно задерживал на них взгляд, нервно покусывая собственные.       Быть так близко с другим человеком было для Чонина в новинку. А быть так близко с Чаном, брать его за руку во время разговора, прося поклясться, что тот в порядке, улыбаться и не знать, куда себя деть в небольшой комнате военного человека, но не желать оттуда выходить, — было до головокружения ново для принца. И очень волнительно. И приятно.       Чонин в ту ночь просидел до самых первых сладкоголосых птиц у Бана, прося рассказать о военном походе, расспрашивая про деревни и города, в которых были его войска, о странах и людях, о своей стране. Чонин пытался увидеть мир глазами Чана и, к своему удивлению, обнаружил, что мир этот не сплошь кровь и смерти. Чан рассказывал ему про людей, про их судьбы, про бедность или богатство, про красивый рассвет над маленькой деревушкой, про сильный дождь, что всю ночь шумел за тонкими стенами его палатки и не давал уснуть, про звезды, которые они видели, всю ночь шагая через перевал. Чан так много всего замечал, а Чонин... Чонин сам не замечал, как влюблялся в каждое слово, в каждый шаг, в каждый взгляд генерала.       Это было запрещено, неправильно, не положено... Но с тех пор юный принц понял, что ни одна невеста не коснется его сердца. Ведь его забрал тот, кто по одному его щелчку сожжет весь мир. А Чонину мир не нужен, ему нужно только одно горячее сердце. Равноценный обмен.       Вот и сейчас, отряхнувшись от воспоминаний и горячего дня, он отпускает слуг и делает глоток успокаивающего травяного чая. Он сам составлял рецепт. За те два года, что прошли с ранения Чана, Чонин сильно вырос в своих навыках лекаря и травника, что не могло не радовать отца, с теплом в глазах наблюдающего, как сын занимается обучением и помогает в госпитале.       Принц стал любимцем народа и желанным правителем, но оттого и его приход к власти стал ближе. Народу хотелось, чтобы мудрый принц с добрым сердцем был лицом их страны. А отец считал, что он уже готов. Оставалось только подобрать царицу для царства...       Но Чонин не мог представить себе, что он променяет свое счастье на престол. Он должен был, но сердце крутилось в груди, вопило и умоляло не отпускать и не отдавать. И Чонин его слушался. Он считал, что править он сможет и без невесты, чтобы потом отдать трон младшему брату, который сейчас слишком юн, чтобы взойти на престол. Чонин был уверен, что готов на всё, лишь бы не расстаться со своим генералом.       Ради него он готов на всё.       И ради него он вновь сбегает из своих покоев, когда дворец погружается во тьму. Ханбок цвета лепестка сакуры распахивается, позволяя ветру подхватить подолы и разметать их по воздуху, как широкие крылья, но Чонина это не останавливает и не смущает — он бежит быстро, совсем неподобающе для голубой крови, спрыгивает с последних ступенек мраморной лестницы, задыхаясь от горячего воздуха и стука крови. Сердце стучит так, что, кажется, весь дворец должен был подняться по тревоге. Но ничего не слышно, ни одного звука, кроме резкого вскрика ночной птицы в свежей тишине. Да и некому поднимать солдат и командовать, ведь генерал не спит. Генерал ловит его, когда Чонин забегает за поворот, хватает за талию и кружит, чтобы потом прислонить к своей груди и сомкнуть руки в замок из крепких объятий. Чонин щекой жмется к грудным мышцам и слышит, как под легкими доспехами ровно, сильно, уверенно бьется сердце, и Чонин чувствует, как собственное рвется к нему.       — Мой принц, — Чан отстраняет его от себя, вытягивая руки и выпрямляя спину. Чонин всё понимает, но губы жмет обиженно и закрывает ладонью чужой рот, ловя холодной кожей горячее дыхание. Он всё знает, все "нельзя", что сковывают их обоих. Но все равно же они всегда оказываются здесь: под покровом ночи и в объятиях друг друга.       — Прекрати, Чан, — Чонин упорно старается подойти ближе, несмотря на то что ему не дают и держат за плечи крепко. Любому другому за такие прикосновения отсекли бы руки по локоть. Но Чану можно.       — Мой принц, — Чан будет называть его так до самого тихого скольжения дверей в покоях принца, до тех пор, пока даже луна и звезды не смогут их увидеть. — Нам пора.       — Куда мы? — Чонин возбужденно крутит головой, отчего Чан усмехается: все величие, вся императорская строгость сыплются к ногам принца, оставляя влюбленного в ночь юношу. Чан упивается его красотой и нежностью, свежестью и изяществом, сквозящим в каждом движении. В мире кровопролитий и войн коснуться такого цветка — редкость. И Чан никогда об этом не забудет.       Бан берет его за руку, позволяя пальцам сплестись с нежностью принца, и уводит из дворца, ведет тайными дорогами, известными одному ему, по окраинам города, чтобы скрыться за городскими воротами, не потревожив ни одного часового.       Чонин сдерживает смех и волнительное дыхание, держится за руку Чана, опасливо озираясь по сторонам и дергаясь от каждого шороха. Но рука Чана при каждом звуке касается рукояти меча. Чан защитит его.       — Это только кошка, мой принц, — Чан останавливается и внимательно смотрит, вглядываясь в темные улицы, оставшегося позади города. — Всё хорошо.       Голос Чана такой ровный и уверенный, но вместе с тем теплый, ласковый. Чонин вспоминает, как этим же голосом рычатся приказы, а сейчас... Сейчас вся забота, что есть в строгом генерале, всё внимание, вся нежность — только для него. И от понимания этого кружится голова, а еще сделать что-то хочется. Так сильно...       Чонин ничего не придумывает, кроме как сжать руку сильнее и прижаться всем телом. Он рядом. Самое ценное, что Чонин может отдать, — своё доверие.       Верит полностью, до вверенного сердца и всей любви, что есть в душе.       Тем временем Чан подводит его к границе тихого леса. Чонин знает его хорошо, с детства выучил все близкие тропы и кочки, когда ходил со своим отцом и отцом Чана на охоту, иногда к ним присоединялся и юный сын генерала, но чаще всего Бан был занят, обучаясь военному делу... Но, кажется, сейчас они в этом лесу не для охоты.       — Закройте глаза, — Чан вновь берет его за руку, последний раз бросая взгляд за их спины — он всегда настороже. Но теперь он тянет Чонина сквозь лес, аккуратно ведя между деревьями, перехватывая запястья и помогая переступить через обвалившиеся стволы.       Запах леса и ночная свежесть кружат голову, но молодое сердце сходит с ума от тепла чужих грубых ладоней. Чонин никогда не перестанет восторженно вздыхать, понимая, что Чан его касается.       — Мы почти пришли, мой принц, — в голосе Чана забота и тепло, нет даже намека на ту жесткость и хрипоту, которые слышны, когда он отдает распоряжения сотням воинов, готовых выполнить любой его приказ сиюминутно. А сам Чан... Подчиняется императору, но сердце... Сердце слушается только Чонина. И оба это прекрасно знают.       Чан останавливается, и зажмурившийся Чонин тоже замирает рядом с ним. Чувствует тепло рук, усилившийся ветер, который продолжает упорно лезть под одежду и вызывать мурашки, а еще шум слышит, такой знакомый, скользящий шелест.       — Можете посмотреть, мой принц, — голос Чана совсем близко, почти что на ухо, такой приглушенный, а дыхание горячее, отчего сразу же россыпь мурашек по шее. Чонин вздрагивает, но руки не выдергивает, наоборот хватается сильнее.       — Чан… — принц открывает робко глаза и тут же ахает, когда видит черную гладь огромного озера, над которой сияют звезды на таком же черном небе. Мир кажется бесконечным и полным крохотных сияющих бриллиантов. У Чонина слезы в глазах от красоты, а Чан неотрывно смотрит на то, как в блестящих глазах сверкают сотни тысяч звезд. А для самого Бана весь мир сходится.       — Мой принц, я умру за вас, — Чан опускается перед ним на колено и низко склоняет голову, продолжая держать ладонь в своих руках.       — Чан... — Чонин не медлит и не боится запачкать дорогую ткань, бросается на колени рядом, выдергивая руку, чтобы ладонями обхватить лицо мужчины, поднять его голову и посмотреть в глаза. Они так красиво сияют, заставляя принца любоваться строгим генералом перед собой. Для Чонина он самый красивый. Сказать об этом нельзя — не поверит. Чонин уже пробовал, а вот показать он может.       Принц сам наклоняется вперед, оставляя поцелуй на розовых губах, которые никогда для Чонина не потеряют свою сладость и нежность. Он отстраняется, не давая прикосновению длиться дольше. Нельзя, чтобы свидетелем этого стал кто-то кроме луны и бесконечных звезд.       — Это слишком просто, Чан, — Чонин сам берет его ладони в свои и не удерживается — целует натруженные руки. — Живи для меня. Всегда.       Чонин каждый день об этом просит перед сном. В каждом тревожном помысле и в каждом кошмаре исход один — Чан его покидает. Но от этого каждое утро, каждая встреча, каждый поклон за завтраком или на совете ценнее. Чонин всегда боится, что какой-то из них окажется последним.       — Мой принц, — Чан стискивает челюсть, но с силой кивает, твердо глядя в глаза. Мужчина со всей серьезностью пытается поклониться до земли, но Чонин этого не терпит — вскакивает быстро и тянет его за собой за руку.       — Просто пообещай мне, — принц смотрит на спокойную водную гладь и пытается сосчитать точечки-звезды. Опять так страшно.       — Я клянусь вам, — Чан обнимает его, пряча от всего мира и своих страхов. Чонину больше ничего и не нужно — он верит, смыкая пальцы на спине, вдыхая запах кожи с накидки и аромат леса, так подходящий Чану. Верит.       — Проводи меня в мои покои, Чан. Пожалуйста, — Чонин носом трется о чужую теплую шею и делает последний глубокий вдох, бросая последний взгляд на ровную гладь черного озера. Кажется, что они в этом мире только вдвоем. И нет ни государств, ни стран, ни рангов, статусов, денег, титулов и бесконечного списка невест и поводов для войн... Есть только два сердца, которые бьются рядом, тянутся друг к другу. Чонин прикрывает глаза, жалея, что это не так.       Он бы хотел прожить жизнь вместе со своим генералом. Всю. От начала и до конца. И любить так, как хочется. А не урывками и в ночи.       Но Чонин рад, что хотя бы эта возможность у них есть.       — Ваше Высочество?       Чонин отрывается от ночного пейзажа и смотрит на настороженного Чана — тот явно испугался задумчивости Чонина.       — Да, пойдем, пожалуйста, — Чонин снова хватается за Чана, позволяя увести его далеко от места, что навсегда останется в его воспоминаниях. Он точно придет сюда еще не раз, чтобы ощутить ту сладость момента. Знает, что также уже не будет. Но воспоминания... Иногда это всё, что у него есть.       — Вы в порядке? — Чан отдает ему свою накидку, пока они скользят по темному городу во дворец. И Чонин зарывается в нее носом — дышит дорогим ароматом, надеясь, что и его одежда пропитается запахом Бана. Чонин бы очень этого хотел.       — Конечно, — Чонин смотрит на него и тихо улыбается. — Я же с тобой.       Чан отвечает на улыбку. Это большая редкость, и потому Чонин улыбается еще ярче, сверкая счастливыми глазами.       — Ты дорог моему сердцу, — он говорит это шепотом, посреди улицы своего города, просто так. Потому что не может иначе.       Чан замирает и, кажется, краснеет, отчего Чонин даже выпускает тихий смешок. Так непривычно видеть его таким растерянным.       — Мой принц... — Бан осторожно поворачивается, испуганно смотрит в глаза.       — Всё в порядке, я просто захотел сказать это, — Чонин сам тянет его ко дворцу, выводя из ступора. Чан просто плетется за ним, но следить за обстановкой вокруг не забывает. Даже будучи в шоке.       — Я... — Чан говорит громче, чем стоит, отчего Чонин тут же напрыгивает на него, зажимая рот рукой. Накидка Бана сползает с плеч, но Чан ее ловит и заодно прижимает принца к себе за талию.       — Тшшш, генерал, — Чонин смеется, касаясь губами шеи. Так неосторожно и недозволенно, но так хочется. — Ты так выдашь нас. Давай ты скажешь всё, когда мы будем вдвоем, да?       Чонин отстраняется, но руку с губ Бана не убирает, смеется тихо, дожидаясь послушного кивка.       — Молодец, — вот теперь он снова встает за спину генерала и позволяет провести себя внутрь, спрятать ото всех и закрыть в покоях.       Дверь мягко скользит, когда Чан ее осторожно и бесшумно закрывает, а Чонин прикрывает распахнутое окно, тут же скидывая ханбок и рубашку, обнажая острые ключицы и впалый живот, на котором очертаниями пресс проступает.       Принц знает, что у него есть мускулы, но это никогда не сможет сравниться с генералом, который так и застрял у двери. Смотрит на подходящего к нему в одной нижней одежде Чонина, чья тонкая талия купается в дорожках любопытного лунного света.       Но Чан точно знает — никому другому, кроме него, ничего не достанется от этого произведения искусства. Только его. И эта мысль заставляет рык сорваться из горла, но он не смеет шевелиться, не смеет прижать к себе и заклеймить нежную кожу, как того требует нутро.       — Чего ты хочешь? — Чонин останавливается напротив него и смотрит в глаза внимательно, изучая каждую эмоцию, наслаждаясь жадным взглядом. А Чана каждый раз дрожь прошибает от этого вопроса. Его не спрашивают, чего он хочет. Ему лишь отдают приказы. Но Чонин другой... Во всем. — Скажи мне, мой генерал.       Грудь Чана поднимается от тяжелого вдоха, а кулаки сжимаются сильнее. Голова кружится от того, как тянет к Чонину. Как хочется...       — Хочу, чтобы мой принц... — Чан прерывается, закусывая губу, когда руки Чонина опускаются на его плечи и скользят по напряженным мускулам ниже, соскальзывая на талию, теребя одежду. — Чтобы мой принц снял с меня всё. И с себя.       — Я послушаюсь тебя, — Чонин покорно наклоняется, снимая остатки тканей с себя, открывая себя Чану, который шумно и прерывисто дышит. Принц подчиняется ему. Каждый раз это заставляет сердце пропускать удары. Чонин же сам делает глубокий вдох, наслаждаясь передачей власти и контроля, руками пробирается под одежду Чана, касаясь ладонями рельефного пресса, а губами прижимаясь к щеке.       Пальцы проворно снимают слой за слоем, расшнуровывая штаны и стягивая их вниз, попутно Чонин целует литые бедра, вдыхая запах кожи Чана. Это близко и очень хорошо, даже если и для кого-то неправильно.       Для Чонина нет ничего более правильного, чем быть на коленях перед генералом армии своей страны и смотреть, как тот трясется под его прикосновениями.       — Чего еще ты хочешь? — Чонин прикрывает глаза, когда ведет языком по бедру, а на другом оставляет отметины от своих пальцев. И пусть они исчезнут через секунду, это мгновение никто не отберет. Язык скользит выше, минуя пах, затрагивая косую мышцу. А Чан прикрывает глаза, коротко выдыхает, но все же смотрит. — Скажи мне, пожалуйста, Чан.       Чан закусывает губу и беспомощно смотрит на Чонина сверху вниз. Капля пота скользит по его виску, прочерчивая дорожки, срываясь с челюсти на голую грудь, которая нервно вздымается. Он смотрит на Чонина, хмурится, будто злится, но принц знает — боится, не может сказать.       Чонин заставит.       Он медленно вновь ведет языком по косой мышце, замирая у лобка, и снова смотрит на Чана, послушно опускает пушистые ресницы и с нежной улыбкой касается губами головки вставшего красного члена. Лишь целует, но для Чана этого достаточно, чтобы изможденно выдохнуть и почти заскулить.       Чонин приоткрывает губы и впускает самый кончик головки, лишь смачивая кожу слюной.       — Ты этого хочешь? — он выпускает член и смотрит вновь. Покорно стоит на коленях, изгибаясь и выгибаясь в спине, показывая блестящую светлую кожу, нежно мерцающую в ночи.       — Пожалуйста, мой принц, — Чан кладет руку ему на щеку, а Чонин ластится под прикосновение, но улыбки хитрой и прищура с лица не убирает. — Пожалуйста, Чонин.       И пусть Чан никогда не сможет этого сказать, приказать Чонину, ему достаточно и того, что он слышит свое имя, сказанное треснувшим и обожаемым голосом.       — Конечно, хен, как скажешь, — Чонин видит, как слова и обращение действуют на Чана, и больше не хочет его мучать. Он возвращает руку на подрагивающее бедро, а второй придерживает мокрое возбуждение, направляя его в рот и облизывая, размазывая слюну по всему большому красному члену. Чан не сдерживает себя, как этого и хочет младший, опускает руки ему на голову, поглаживая, хваля прикосновениями и тихими выдохами, нервными, резкими. Чонин складывает в сердце каждый.       — Чонин, — шепот Чана пускает мурашки по позвоночнику и заставляет довольно простонать вокруг погруженного в горячий и мокрый рот члена. Чонину нравится его вкус, нравится толкаться в щель языком, нравится пытаться пропустить его глубже, пососать и размазать слюну, но еще больше ему нравится доставлять Чану удовольствие, прикасаться к нему и делить один горячий воздух на двоих.       Руки Чана сильнее сжимают королевские светлые пряди, отличающие Чонина среди всего его рода и знати. Но никто не знает, чем сияющий принц, любимец общества, занимается в ночи. Как сильно он любит и отдается.       Знать об этом достоин только Чан.       — Чонин, пожалуйста, — Чан оглаживает его щеку, за которую принц завел член и замер, не двигая головой и любуясь взмокшим и разнеженным лицом мужчины. — Позволь мне поцеловать тебя. Пожалуйста.       Чан заглаживает пряди назад, открывая красивый лоб, и снова проводит пальцем по выпирающей щеке, прерывисто дышит, но смотрит неотрывно. Тоже любуется.       А Чонин не может ему отказать — в последний раз заглатывает глубже, нарушая размеренность ночи булькающими и непристойными звуками, и позволяет Чану помочь подняться, чтобы без передышки и промедлений быть вовлеченным в жадный поцелуй. Чонин уверен, что так целуется только Чан: голодно, сильно, но с бесконечным теплом и заботой, смешивая грубость и любовь в каждом прикосновении.       Принц подставляет губы, отдавая тело во власть сильным и надежным рукам, которые гладят его по спине, давят на поясницу, вынуждая прогнуться и потереться животом и бедрами о Чана, отчего мычание растворяется в новом жадном и мокром поцелуе. Бан языком скользит между нежных губ, полностью захватывая и присваивая. Чонин готов покорно сдаться, лишь бы прикосновения, поцелуи и наслаждение от близости не заканчивались никогда.       — Мой Чонин, — Чан прикусывает шею, чтобы тут же согреть и сгладить покрасневшую кожу новым поцелуем, лижет языком, пока пальцы сжимают ягодицы и сталкивают их возбуждения. Чан касается его возбужденного и мокрого члена, проходясь грубой шершавой ладонью, параллельно покрывая поцелуями каждый участок королевской кожи.       — Ча-а-а... — Чонин не может договорить: слова переходят в тихие стоны, а пальцы хватаются за черные кудри, не позволяя отстраниться, требуя большего. — Пожалуйста, хен. Ты мне нужен.       Поцелуи все же прекращаются, а Чан подталкивает его к большой постели, нетерпеливо укладывая их обоих на царские простыни. Чонин чувствует прохладу под влажной спиной и вздрагивает, когда горячее тело Чана наваливается на него сверху, вжимая в кровать, вновь зацеловывая шею. Бан ведет крупными бедрами, толкаясь в Чонина, имитируя толчки, вырывая из принца вздохи и лишая рассудка. Хочется только одного — большего, поэтому Чонин в спине прогибается и шею открывает сильнее, желая заполучить как можно больше поцелуев в эту ночь.       — Дай мне всё, что у тебя есть, Чан, — Чонин стискивает пряди, когда бедра несдержанно дергаются. — Я хочу всё, хен.       — Как пожелает звезда моей души, — Чан оставляет поцелуй на губах, а пальцами зачерпывает мазь, всегда стоящую рядом с постелью. Чонин сам ее изготовил и именно для таких случаев, чтобы как можно больше масел и будоражащего рецепторы сладковатого запаха. Как-то он заметил, что Чан любит сладкое, поэтому просто не смог удержаться — хотел его порадовать.       Чан аккуратно обводит пальцем кольцо мышц, стараясь расслабить, пока другой рукой размазывает мазь по члену принца, за лицом которого внимательно и трепетно следит, аккуратно проталкивая палец на одну фалангу внутрь.       С мазью кольцо легко поддается и раскрывается для него, но принц все равно морщится, протягивая руки к Чану.       — Прости, прости! — Чан тут же вытаскивает палец и обеспокоенно смотрит на вытягивающегося в лице младшего.       — Почему? — Чонин смаргивает влагу с глаз и разочарованно смотрит на замершего Бана. — Почему ты остановился?       — Тебе больно, — обеспокоенный и испуганный взгляд вызывает дрожь по телу принца, но он все равно хмурит брови. Иногда Чан слишком заботлив, но и этим Чонин упивается. Даже сейчас, когда живот нервно подтягивается от возбуждения, а на кончике члена выступает смазка от нетерпения и желания.       — Мне очень хорошо. Пожалуйста, я хочу больше, — Чонин снова валится на подушки и стискивает простынь между пальцами. — Я хочу всё!       — Как пожелаете, принц.       Долгий стон тянется с губ Чонина, когда Чан возвращает палец внутрь, проталкивая его глубже и добавляя к нему еще один, растягивая и наполняя, не отпуская и оглаживая всего Чонина. Каждый поцелуй, каждое прикосновение Чана горит жарким пламенем и остается тлеть на королевской коже, пока в нем уверенно и легко не начинают двигаться уже три пальца, а стоны не становятся громче.       — Чонин, тише, — Чан тихо смеется, но смех переходит в рык, когда Чонин на постели выгибается от точной стимуляции. — Пожалуйста, мое созвездие. Прошу.       — Чан! — Чонин соскальзывает нетерпеливо с пальцев и старается развести ноги шире, приглашая и требуя. Он знает, что сейчас капризно приказывает, но Чан не может не подчиниться — сердце не позволит.       — Хорошо, — мужчина нависает над ним сверху, подхватывая под ягодицами и придвигая к себе. — Сейчас.       Чан оглаживает головкой члена сжимающийся анус, собирая мазь и смазывая себя, снова жадно сминает бедра и легко толкается, раскрывая вход под себя.       Он старается сдержаться, но принц...       Чонин шипит, закатывает глаза и снова стонет, угрожая им разоблачением, поэтому Чану не остается ничего, кроме как запустить пальцы в рот принцу, умоляя взглядом быть тише.       Чонин ухмыляется, чувствуя давление на язык, и охотно смыкает губы вокруг трех пальцев, посасывая их с довольным и тихим мычанием, облизывая и пуская слюну по подбородку и кисти Чана, пока сам Бан аккуратно входит в него.       Он сосет жадно, ускоряя движения, когда давление внутри возрастает и чувство наполненности заставляет дискомфорт бороться с восторгом из-за того, что Чан внутри него, что они одно целое. Но последние мысли перевешивают, отчего Чонин закатывает глаза и хватается за Чана, резко притягивая к себе, вынуждая войти до конца.       Чонину нужно всё.       — Хен, — лишь на секунду Чонин выпускает пальцы, чтобы довольно и сыто улыбнуться Чану, взглядом благодаря за нежность и аккуратность, но тут же требуя большего. Он знает, что Чану еще есть, что ему дать. — Давай.       — Ты такой, — Чан задыхается, забывая слова, когда медленно толкается, чувствуя тугой обхват стенок вокруг напряженного члена. — Ты...       — Я твой, — Чонин отстраняется от пальцев и вовлекает застывшего Чана в поцелуй, начиная самостоятельно насаживаться и двигать бедрами.       — И я твой, — Чан стонет громче, чем обычно, когда подстраивается под темп младшего, а Чонин с трудом удерживает всхлип, ведь он слышит эти слова впервые. Самые важные для него. Чан — его.       — Навсегда? — Чонин отрывает Чана от своей шеи, чтобы посмотреть в глаза, выведать всю правду.       — Навсегда, — Чан хмурится, снова толкаясь и ускоряясь, пока Чонин тихо постанывает и жмурится от глубоких толчков и растекающегося дрожью и вибрацией по телу удовольствия. — Я люблю тебя, Чонин.       Чан сгребает его в объятия, подминая под себя сильнее и ускоряя толчки, а губы накрывает и затыкает поцелуем, не позволяя принцу ответить или обдумать слова, проталкивая язык и все звуки обратно. Тоже боится, но сказать должен был.       — А я тебя, люблю, люблю, мой Чан, — но принц своеволен, жаден и молчать не будет. Поэтому с первым же вздохом не может удержать рвущееся признание. Которое так правильно ложится в ночную тягучесть, смешивается с их быстрыми дыханиями и тихими стонами, соприкосновениями кожи о кожу и легким шорохом постели.       Чонин выгибается, падая обратно на постель, расслабляется, позволяя Чану наполнять себя, сжимать, насаживать и покрывать каждый кусочек тела поцелуями и прикосновениям. Весь Чонин принадлежит Чану, и принц не знает способа лучше доказать и показать это. Только Чан может видеть его таким. И только этого хочется Чонину.       — Люблю, — он сжимается, кончая под Чаном, хрипит, когда чувствует горячую сперму на животе, и смотрит, как Чан выжимает себя на его бедра. Чонин не может сдержаться — рукой обхватывает, соединяясь с пальцами Чана, сжимает поджавшиеся яички и тоже проводит по мокрому и дергающемуся члену старшего длинными пальцами, подставляя губы под новую порцию семени, вылизывая и посасывая головку.       — Мой принц, — Чан с трудом переводит дыхание, он весь дрожит и напряженно смотрит на разморенного и улыбающегося Чонина. Даже несмотря на беспокойство в его глазах Чонин видит бесконечное обожание.       — Пожалуйста, до самого рассвета я только Чонин, твой Чонин, — он подползает ближе, кутаясь в одеяло от ночной прохлады и в объятия Чана, выпрашивая, как котенок, прикосновения. Довольное урчание вырывается из него, когда Бан обнимает, гладит и утыкается носом в нежную шею, на которой видны неосторожные красные следы. Чонин охотно трогает их пальцами, заодно поглаживая Чана по щеке. Утром он скроет их чем-нибудь, но сейчас он хочет чувствовать каждое прикосновение, каждое доказательство любви Чана.       — Я очень тебя люблю, Чонин. Больше звезд и всего мира, больше всего, — Чан накрывает его собой, защищая, пряча от всего. И Чонин верит этому, доверяет, озаряя ночь и сердце Чана улыбкой. Самой искренней и открытой.       — Навсегда, — Чонин в последний раз соединяет их губы, прежде чем провалиться в глубокий и крепкий сон, охраняемый самым дорогим и надежным человеком на свете. Его генералом.       — Навсегда, — этих слов Чонин уже не слышит, мирно посапывая и сжимая руку Чана во сне, который следит за его размеренно вздымающейся голой грудью, красивыми длинными ресницами и почти детским лицом. Чан сохраняет каждую деталь в своем сердце. Оно не такое нежное, как у Чонина, более грубое и более опытное, но не потерявшее способность любить. И делает это так же сильно, как и сердце принца. Между ними нет разницы — бьются одинаково и только друг для друга.       Только эта мысль позволяет Чану провалиться в недолгий и чуткий сон, то и дело прерывающийся беспокойством о принце.       Когда же наступает утро и солнечный свет будит Чонина, то он обнаруживает, что Чана уже нет рядом, а за дверью раздаются чьи-то знакомые голоса. Как бы это ни было сложно, но приходится оторваться от подушки, пахнущей Чаном, и вылезти из-под одеяла, чтобы накрыть теплое и разморенное тело черным шелковым халатом с росписью красных узоров и осторожно приоткрыть дверь.       Когда только макушка принца показывается в коридоре, он тут же видит черные глаза, заметившие его. Чан смотрит строго на своего собеседника, но при виде Чонина тут же меняется в лице, смягчается. А Чонин запахивает халат плотнее, выходя в коридор.       Чан полностью одет, доспехи снова на нем, а выглядит он так, будто давно на ногах. Что, конечно, неудивительно. Наверняка он проснулся еще до рассвета, чтобы прибраться, одеться и покинуть покои принца незамеченным. К сожалению, Чонину снова приходится вспомнить, что под солнечным светом они должны играть свои роли.       — Ваше Высочество! — первый советник его отца прослеживает взгляд Чана и тут же низко кланяется принцу.       — Доброе утро, — Чонин держится гордо, выпрямляясь в спине. Он принц, пусть даже и в халате. — Всё в порядке?       Вопрос задается Чану и глядя ему в глаза, но отвечает всё равно советник.       — О да, конечно, — седовласый мужчина снова низко кланяется. — Ваш отец послал за генералом Баном и просил попросить вас также зайти к нему без промедления. Он хочет отправить войско на северную границу, чтобы защитить деревни от участившихся разбоев. Генерал Бан должен выдвинуться после полудня, но император хотел и с вами обсудить это.       Чонин слышит чужие слова, но смотрит только на Чана, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он знал, что отец может послать Чана куда угодно в любой момент, но... Ему всегда хочется, чтобы у них была одна лишняя ночь. Еще одна, в которую он вновь услышит слова любви и ощутит его рядом.       — Ваше Высочество? — советник с беспокойством смотрит на побледневшего принца, но Чонин быстро приходит в себя, хотя на Чана, лишь раз кивнувшего ему, смотреть не прекращает.       — Благодарю вас, — Чонин склоняет голову в легком поклоне. — Я направлюсь к отцу сейчас же. Он в своих покоях?       Чонин не дожидается ответа, быстро срываясь с места и удаляясь в сторону комнаты отца. По-детски хочется расплакаться и попросить не трогать Чана. Неужели нет никого другого, кто бы разобрался с набегами?!       Но Чонин знает, что нет. И он не вправе просить о таком, как и Чан не в состоянии пойти наперекор императору, долгу и чести, наперекор себе.       Он не принцесса и не знатная дама, он генерал огромного войска, императорской армии. И судьба у него другая. У них обоих.       — Мой принц! — голос Чана металлический, таким он отдает точные и верные приказы. И таким он никогда не обращается к Чонину, который замирает на месте и в халате и закусывает губу. Откуда-то набежали капризные слезы.       Но Чан все равно его догоняет, обходит и встает перед ним, бережно и нежно касаясь пальцами плеча Чонина. Беда будет, если кто-то это увидит, но рука Чана уже на его подбородке, уже мягко поднимает его вверх, а губы нежно и долго целуют искусанные и помнящие все поцелуи ночи приоткрытые губы Чонина.       — Я же пообещал, мой принц, — Чан разрывает поцелуй, чтобы заглянуть в глаза. — Я буду жить для вас.       Слезы всё же катятся по щекам Чонина, и он шмыгает носом, совершенно не по-королевски тянется стереть сопли, но Чан опережает и большими пальцами собирает слезинки с розовых щек.       — Только вернись ко мне, — Чонин сглатывает ком тревоги и боли и смотрит на Чана со всей любовью, что в нем есть.       — Всегда, мой принц, — Чан обнимает его, прижимая к себе, обволакивая теплом, защитой и любовью. А еще надеждой и безоговорочной верой в свои слова. — Я обещаю, Чонин.