I will never

I will never bother you я никогда не буду беспокоить тебя I will never promise to я никогда не буду обещать I will never follow you я никогда не буду преследовать тебя I will never bother you я никогда не буду беспокоить тебя

Последняя песня Курта Кобейна не выходила из головы Димы всю ночь перед испытанием, в обрывках сна ему слышались выстрелы и крики, а во рту то и дело чувствовался стальной вкус крови. Всё это было странно. Мысли о суициде не покидали Диму в подростковом возрасте, и вот спустя почти пять лет упорной борьбы с ними его голову снова, подобно бесам, стали окутывать мысли об уходе из жизни. Мысли надоедливые, непонятные, будто старые травмы решили выкарабкаться наружу и сопроводить Матвеева в нужную им сторону. А Диме хотелось, чтобы теплые руки его любимого человека обняли за худые плечи и увели куда подальше от них. Но руки эти никогда не прикасались к Диме с любовью, кою сам парень несет в себе, голубые глаза не смотрели на Диму так; в них, словно в бездонном океане, плескалась поддержка, нежность, интерес, заигрывающие искорки, но не любовь. Это убивало. Но Диме же, в конце концов, не 17 лет, чтобы не суметь побороть желание сыграть в ящик из-за невзаимной любви. Нет, просто бесы утягивали, жаждали крови парня, которую он пролил бы собственными руками. Каждое испытание, связанное с суицидом, бьет Матвеева в грудь, отнимая последние силы здраво мыслить. После него Дима весь день ловил вспышки воспоминаний о том, как держал лезвие и остервенело резал вены на правой руке. Попытка была безуспешной, Дима чувствовал себя полным неудачником. Или же, может, наоборот, удача спасла ему жизнь. Но надежда на удачу — удел дураков, выходит, всё равно неудачник. В готическом зале объект диминой любви — Саша — восхищения работой чернокнижника не скрывал, хвалил парня, заглядывая в глаза, ища одобрения. О любви чернокнижника Саша знал уже давно — Дима, окрыленный парой бокалов красного вина, выложил мужчине всё как на духу, скоро пожалев о собственной храбрости. Шепс уставился на парня своими большими потерянными глазами, усиленно подбирая слова, в итоге неуверенно положил руку Матвееву на плечо, кое-как выговорил какие-то малосвязанные слова о невзаимности и постарался улыбнуться. Дима ему нравился, молодой, самоуверенный, ведет себя мило, порой нелепо, а в черных глазах бесы пляшут да завлекают всех. Но то лишь сашин интерес, не более. Матвеев отреагировал на невзаимность мужчины спокойно, но на деле желал сквозь землю провалиться и больше никогда на глаза Саше не показываться. Вроде умный человек, а так облажался, зачем взрослому состоявшемуся мужчине вроде Саши связываться с взбалмошным самонадеянным Димой. Саша же будто вину свою чувствовал перед Димой, поэтому и стал присматриваться к парню, стал поддерживать его на каждом испытании, он старался оказывать ему всё внимание, на которое только был способен. Дима видел это, он был благодарен, но всё равно это становилось невыносимо. Вскоре после признания мужчины начали проводить время вместе, обоим было странно, оба не получали нужного удовлетворения. Однажды Дима поцеловал Сашу. Желание прикоснуться к губам мужчины в один момент стало просто преступно непреодолимым, захотелось впиться в них и целовать так жадно, чтобы клыки сашины царапали губы. Поэтому однажды в разговоре, как обычно, не о чем, Матвеев обхватил руками лицо Шепса, приблизился к нему и поцеловал. Поначалу было страшно и робко, но всё это ушло одномоментно, Дима языком коснулся острых клыков Саши, улыбаясь в поцелуй. Шепс позволил парню насладиться моментом, но закончить начатое не дал, мягко отодвинул того за плечи и тихо сказал, виновато заглядывая в глаза: — Дим, не стоит этого делать. Матвеев кивнул, скомканно извиняясь, но непроизвольно смакуя триумф, хорошенько впечатывая в память вкус сашиных губ. Саша невольно отдалился от Димы, не потому что обиделся, а потому что снова чувствовал вину за то, что не мог прижать Матвеева к себе, жадно отвечая на поцелуй. Он мог бы притвориться, будто любит парня, но Шепс взрослый человек, он понимает, что это бы ударило по Диме вдвое сильнее. Матвеев же совсем потерялся. Не только из-за Саши, Диму снова подстрекали бесы, подстрекали на страшное, они снова хотели пролить его кровь и выпить всю до последней капли, смакуя последние вязкие глотки бордовой жидкости. Снова, как было то несколько лет назад, но тогда им было мало той пролитой крови, они не успели напиться. И Диме правда порой стало казаться, что так даже лучше будет. Ни над собой издеваться не придется, ни Сашу изводить своими чувствами.

Never speak a word «again» никогда не говори слово «снова» I will crawl away for good я уползу отсюда навсегда I will move away from here я уеду отсюда You won’t be afraid of fear ты не будешь бояться страха

В голове снова Кобейн, сцена его смерти, фантомный привкус крови во рту и сковывающие мысли о суициде. Дима начал употреблять наркотические вещества, тонуть в этой грязи и собственных пороках. Саша догадался, в гот. зал Матвеев всегда приходил трезвый, но вне шоу скрываться и не пытался. Шепс решительно не знал, что делать, он лишь надеялся, что всё это не зайдет слишком далеко и решение найдется совсем скоро. Прошлой ночью Диме приснилась собственная смерть. Это ли не гребаный знак свыше. Хотелось Сашу увидеть. Посмотреть в его бескрайние голубые глаза, увидеть в них свое отражение, но не увидеть то, как именно смотрят на него эти глаза. Видят ли в темных глазах красоту и нежность, видят ли черные линии татуировок на тонкой шее как нечто изящное, почти искусство, видят ли израненную димину душу, которая умоляет о помощи, которая нуждается в любви и спасении. Саша и сам не знал. Ну не мог он заставить свое сердце биться в такт диминому, не мог. В какой-то момент ему даже показалось, что он проникся нежной симпатией к чернокнижнику, но слова «я тебя люблю» даже в сознании Шепса появиться не могли, что уж там говорить о сердце и душе. В ушах Димы звон, гул, шум, беспрерывный, от того невыносимый. То ли это дали о себе знать две бессонные ночи, то ли периодические приемы наркотиков, то ли сводящие с ума мысли обо всем на свете: о смерти, о Кобейне, о своих прошлых неудачных попытках, о смысле этой бестолковой жизни, о Саше. Мужчина не смог стать для Матвеева этим смыслом жизни, слишком сильна была эта тяга исчезнуть. Не желание, нет, желания не было, была непреодолимая, непонятная тяга, пугающая неожиданностью своего возникновения и невозможностью с нею справиться. Было страшно. Жить или покончить с собой? И то, и другое в равной степени.

I always knew it would come to this я всегда знал, что всё придет к этому Things have never been so swell дела никогда не шли хорошо I have never failed to feel я никогда не переставал чувствовать Pain боль

Рука сжимает лезвие. Забавно, он лежит в ванной в той же футболке, что и несколько лет назад. Сознание уже заволокли сотни мыслей, не единой конкретной, лишь отрывки и фоном — последняя песня Кобейна. Где-то издалека послышался стук. Это в квартиру ломился Саша, который не смог дозвониться до Матвеева уже добрый десяток раз и жутко волновался, выстраивая у себя в голове самые ужасные теории. Телефон парня сел еще часа за два до данного момента. Дима не обращал внимания на звуки, он занес лезвие над правой рукой, и из неглубокой раны в ванну потекла тонкая струйка крови, давая всем жаждущим бесам наконец вкусить ее, напиться, и вот они потирают руки, ликуют да празднуют свою победу. Стук продолжался до тех пор, пока мужчина не дернул за ручку, обнаруживая, что на ключ дверь не заперта. Шепс вломился в квартиру, судорожно ища пропавшего. Нашел. За доли секунды Саша успел замереть, впасть в совершеннейший ступор и тут же из него выйти, бросаясь к Диме. Матвеев выходит из некого транса — не наркотического, парень был трезв, — когда родные руки прижимают его к себе. Саша гладит парня по волосам, бормоча что-то о том, что всё будет хорошо, будто успокаивая маленького плачущего ребенка, а Дима хватается за мужчину ватными руками. Матвеев будто осознал всё, понял, что Саша в силах вытащить его из всего происходящего, он цепляется за него, прижимается, прочищая неработающий мозг родным запахом. Вот сейчас, в эту секунду Саше самое время произнести эти три долбаных слова, в которых заблудившаяся душа Димы критически нуждается. Но снова эти слова застревают в горле, не хотят быть произнесенными, хотя имеет ли сейчас значение степень их правдивости. Саша зажмуривается, еще сильнее прижимая Диму к себе, и очень тихо, с паузами, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, проговаривает: — Я тебя люблю. Дима в ответ еще сильнее вжимается в человека напротив и осипшим умоляющим голосом молвит: — Саш, пожалуйста, помоги мне. Шепс уставил взгляд испуганных глаз в одну точку, продолжая бездумно покачиваться из стороны в сторону и машинально гладить Диму по голове, чувствуя, как татуированные пальцы впиваются ему в спину. Саша вступил на эту дорогу и теперь уже не сможет с нее сойти, не позволит себе. Было страшно, но чувство вины и желание вытащить запутавшегося, потерявшегося человека, который так отчаянно его любит, было сильнее сковывающего страха неизвестности и невзаимности диминой любви.