only you

      Нацу всегда был отходчивым. Держать обиду, мстить — просто не его, потому что спустя непродолжительное время он забывает плохое, особенно когда дело касалось друзей. Он ценил дружбу слишком сильно, чтобы зацикливаться на причиненном зле, поэтому старался видеть светлое в других и оправдывал даже самые ужасные поступки, вставая на чужое место.       Грей был почти таким же — зло он запоминал почти только свое, за которое безумно любил корить себя, но, имея дело с таким безбашенным убийцей драконов, как Нацу, который сеет хаос и даже не думает о возможных последствиях, он приучил себя не забывать и чужое зло. Нет, злопамятным он не становился, однако не пренебрегал и тем, чтобы наказывать Драгнила за его проступки. Разве он мог допустить, чтоб парень действительно думал, что все его поступки чудесным образом прощаются из-за его достижений?       До Нацу, конечно, иногда доходило, что он был не прав, что он мог обидеть кого-то, что его необдуманные слова травмируют психику других людей, и он искренне извинялся. Грей ценил это, правда, способность говорить то, что думаешь, зачастую не давалась ему самому, вот только «прости, я не хотел» иногда может не хватить, чтобы полностью загладить вину. Фуллбастер, конечно, прощал, но ему нужно было время чтобы остыть, а порой даже подразнить Нацу, проучивая за плохое поведение. Признаться честно, такие наказания приносили куда больше утешения, чем обычное извинение. Нацу раскаивался, Нацу скулил, Нацу молил о прощении. Разве Грей мечтал о чём-то большем?       В этот раз Нацу серьезно напортачил. Казалось бы, он мог вновь нарушить договор ничего не крушить, мог без спроса украсть задание S класса, мог забыть о чем-то, что пообещал, мог влезть туда, куда не просят — в этом он вообще профессионал — но произошло нечто похуже, кое-что, что вроде бы и свойственно ему, а вроде бы и нет. Узнав об ажиотаже, вызванным представлением Хвоста феи в театре Онибаса, городка Фиора, девушка по имени Эмили, тоже загорелась желанием пригласить волшебников, чтобы привлечь внимание жителей Харгеона. Она была волшебницей и владелицей театра, размером куда больше, чем у Рабиана, предыдущего заказчика Хвоста феи, да и декорации у неё были куда дороже и престижнее, но проблема была всё та же: актеров совсем не было. А ведь она могла устраивать красочные представления, используя свою магию, как спецэффекты, ведь умела вызывать вспышки, так похожие на фейерверки, переливающиеся разными цветами, рассыпающиеся в небе на множество ярких блистательных частиц. Вот только без зрителей толку от этого никакого, а если развесить листовок по всему городу, да побольше, что те, кто победили на великих магических играх, теперь сыграют пьесу с использованием своей поразительной магии и необычайного актерского мастерства.       И всё бы ничего, однако Нацу был немного более дружелюбным, чем обычно. Эта миссия изначально выглядела кошмаром, потому что ребята помнили, как их изнурили бесконечными представлениями, и Драгнил по пути изнылся, что они точно пожалеют, но стоило ему встретить Эмили, которая предвкушала встречи с мощными волшебниками так сильно, что устроила приветственный фейерверк по их прибытии, его глаза загорелись, словно эти самые огни в небе. Вся команда была впечатлена живописным зрелищем, а когда поняли, что это не совпадение, а красивый жест заказчицы, которая тоже была волшебницей, воодушевились предстоящей работой с таким креативным человеком.       Они подготавливались к пьесе несколько дней, владелица оставляла их учить текст, уходила шить костюмы, а когда возвращалась, чтобы проверить успехи, Нацу едва ли не лопался, чтобы впечатлить заказчицу своим мастерством, напоминал Эрзу с её ужасным пением и уверенностью в своем таланте, что, конечно, походило на Гажила, однако Скарлет работала на публику, а железный убийца драконов на себя. Огненный — на Эмили, это точно, черт, он даже смотрел на неё, а не на человека, с кем играл сцену, когда девушка приходила смотреть, как ребята репетируют. У Грея уже заели реплики Драгнила в голове — брюнет их запомнил даже лучше, чем свои, потому что Нацу говорил их громче, выразительнее, меняя свой крикливый голос на низкий, басовитый и, типа, сексуальный, когда Эмили слушала их роли.       Грея это раздражало, он был обижен на Нацу, надеялся, что тот догадается, в чем дело, когда брюнет перенес свой футон от футона Драгнила, спал с противоположного края, рядом с Эрзой. Но спросить причину у Нацу не было возможности — они приступали к репетициям буквально сразу, как просыпались. Но на второй-третий день терпение Грея подходило к концу, и он уже просто не выносил лица Драгнила, ведущего себя как ни в чем не бывало, а потом переобувающегося в одарённого, блестящего, талантливого актера, как только на горизонте появлялась владелица театра. Как будто задание заключалось не в том, чтобы быть актерами и сыграть драматическую пьесу, а чтобы сыграть гетеро и устроить драму в своей личной жизни.       И ладно бы, если бы парень влюбился в эту девчонку и сказал Грею «прости, наша любовь увяла, я встретил женщину своей мечты», это хотя бы объясняло поведение Драгнила, но тот умудрялся играть роль парня при всем при этом. Во время перекусов он делился с Греем той едой, которая ему особенно нравилась, подходил спрашивать, как его дела (Грей всегда хотел съязвить, почему бы ему не спросить у Эмили этот животрепещущий вопрос), лез к нему с поцелуями и будто бы не чувствовал, как брюнет брезгливо сжимает губы. Каким лицемером надо быть, чтобы стелиться перед заказчицей, заискивать или наоборот строить из себя мужественного-притягательного-харизматичного парня, и при всём при этом вести себя со своим партнером так, будто ты не предаешь его чувства?       Фуллбастер осознавал, что его парень был тупым, что, пока не тыкнешь его носом в собственную лужу, как нашкодившего котенка, он не поймет, в чем дело, но Грей тоже не всегда был рациональным, он, все-таки, человек, и имел право на злость, обиду, не способную стерпеться с раздражающим человеком и попытаться поговорить с ним на волнующую тему. Поэтому он выжидал, пока Нацу догадается сам, почему Грей разговаривает с ним хоть с какими-то эмоциями лишь когда играет свою роль, почему не встречается с ним взглядом, почему Грей утыкается в сценарий, а не наблюдает, когда Драгнил репетирует перед владелицей.       И в один поздний вечер чудо все-таки произошло: тогда Грей курил на улице у входа в злосчастный театр, который сам по себе, может быть, был и неплох, но ассоциации с ним так и просили сбежать подальше, в сторону Магнолии. Он размышлял о том, что его выжидание не приведет ни к чему, что его тихая ярость на Драгнила бесполезна, ведь остается незамеченной, что ему нужно собрать чувства в кулак и ударить им покрепче по лицу Нацу, чтобы показать, что Грей чувствует. Но в нем тлилось столько обиды, которая была зажата рамками сдержанности, гордости, холодности, что ничего, кроме пассивной агрессии он выразить не мог. И в момент, когда Грей злился на свою трусость и на тупость Драгнила, молча куря сигарету, из театра вышел тот, из-за кого Грею не хотелось оборачиваться.       Нацу замер, наблюдая за брюнетом, словно пытаясь разгадать необычную отстраненность своего парня. Вот только разглядеть ничего не мог: Грей просто стоял, просто курил, а на большее, кажется, никому не обязан, но что-то было не так, и Нацу не нужно было его драконье обоняние, чтобы это учуять. Но повлиять на это он не мог, будто бы Грей для себя всё решил и выставил Нацу за дверь, как ненужный мусор: это драгонслеер четко ощутил, когда холодный голос брюнета строго и несколько зло спросил:       — Что ты здесь делаешь?       Голос Грея звучал так, что Нацу хотелось съёжиться, оправдаться, что же он тут делает, обещая, что он скоро уйдет. Но он подавил в себе это желание — Грей всегда был противной ледышкой, Нацу к этому привык и знает, что ему просто нужно посильнее раскалить своё пламя, чтобы заставить парня растаять. Он произносит свою реплику из пьесы, кажущейся невероятно уместной:       — Я перенесся на крыльях любви. Ей не преграда каменные стены.       Нацу улыбается, но, замечая, что Грей никак не реагирует, хмурится расстроенно, ему становится невесело, он чувствует себя глупо. — Ты перепутал меня с Люси. — отвечает спустя, наверное, самую долгую минуту в жизни Нацу Драгнила, Грей, напоминая парню о том, что изначально реплика и правда посвящена персонажу, которого играет Хартфилия. Нацу тяжело вздыхает и опасливо приближается к брюнету, и, мешкая пару секунд, обнимает его со спины, кладя подбородок на плечо, стараясь абстрагироваться от скверного запаха сигареты и сосредоточиться на Грее, который был напряжен всем телом. Он весь натянулся, напрягся, насторожился от касаний Нацу, которого хотелось покрыть ледяными ожогами, да так, чтобы кожа парня почернела от обледенения и перестала чувствовать что-либо, а затем пытаться согреть его небольшой свечкой, той, что самая дешевая в храмах.       — Отвали от меня. — грозно сказал Грей убийце драконов, но руки Драгнила не дрогнули и не сместились с живота брюнета ни на миллиметр. Фуллбастеру было противно от этих лицемерных объятий.       — Нет. Не уйду, пока не расскажешь, почему такой хмурый ходишь все дни. Ты меня избегаешь? — сердце Грея колет, а его внутренний голос, который только жалобно хныкал последние дни, раздражая гордую и независимую сторону парня своими стенаниями «о, когда же он заметит, что мне плохо», замер в долгожданном восторге. Нацу продолжает, всё надеясь смягчить ситуацию и подбодрить Грея своими глупыми шутками: — я настолько плохой актер?       — Нет, Нацу, в этом ты бесподобен. — с горькой усмешкой иронично бросил Грей, не ощущая тепла от рук убийцы драконов. Сейчас они казались чужими и неприятно холодными. — Я даже поверил в твою игру, что ты встречаешься с заказчицей, а не со мной.       — Чего-о-о? — Нацу отпрянул и обошел парня, чтобы заглянуть ему в лицо. Тот выбросил закончившуюся сигарету и притушил её ногой, придавливая ступней в землю презрительно, словно вместо окурка был лицемерный Драгнил.       — Ты серьезно сейчас будешь строить из себя невинного? — вырвалось обвинение раньше, чем Грей успел проанализировать и что-то обдумать. Впрочем, он так долго сдерживал эмоции, что Драгнил должен быть благодарен, что это разговор, а не драка. Не избиение.       — Эй, я просто… — начал Нацу, чувствуя желание оправдаться, а Фуллбастер заинтригованно замолк: ему даже было интересно, было ли какое-то разумное объяснение поведению зазнавшегося Драгнила. Но парень и не знал, в чем проблема, поэтому, нахмурившись, спросил: — да в чем я виноват вообще?       Грей впервые за разговор посмотрел в глаза Нацу, борясь с непреодолимым желанием ударить ему по лицу, но его успокоили собственные мысли — еще пару минут назад он думал о том, что хочет отвернуться от пути насилия и пассивного перевоспитания, и попытаться достучаться до Нацу словами. Он глубоко втянул воздух в легкие, и ответил весьма сдержанно для своего вихря эмоций, бушующего изнутри.       — Ты ведешь себя двусмысленно. Мне не нравится, как ты заискиваешь перед Эмили. Стоит ей появится, так ты из кожи вон лезешь. Она тебе нравится?       Грей выглядел так, будто прожил уже все сценарии этого разговора. На его лице читалось лишь усталость и разочарование, и Нацу хотел действительно вылезти из своей кожи, лишь бы Грей не был так расстроен его поведением.       — Нет! — возразил Драгнил так быстро, что у брюнета даже не было времени подумать о потенциальном ответе и последствиях. Что будет, если Нацу она и правда нравится? Они расстанутся, а Грей вряд ли бы смог работать с парнем так, как раньше. Смотрел бы на него по-другому. А его сердце бы заковалось в еще больший лед и больше никому не доверилось. Нацу не хотел вызывать сомнения в своих чувствах: он схватился на холодные руки Грея, сжимая в своих вспотевших ладонях, и, уставившись на парня в упор, едва ли не сталкиваясь носами, произнес громко, даже слишком, пытаясь убедить Фуллбастера. — Грей, конечно она мне не нравится!       Брюнет промолчал, не отводя взгляд по-прежнему угнетенный, опечаленный. Сердце Нацу разбивалось на тысячу кусочков от угрюмой синевы его любимых глаз.       — Я понимаю, что мог выглядеть так, будто пытаюсь ей угодить, но это не потому, что она мне нравится, как девушка. Просто мне реально понравилась эта работа: хоть выступления еще и не было, но атмосфера здесь совершенно другая. Я чувствую приятную усталость, а не изнуренность, мне приносит удовольствие репетировать с друг другом, я в предвкушении от спецэффектов, которые мы все сделаем, я уже вижу этот фейерверк и восхищенную публику. Это весело, и я хотел бы, чтобы мы запомнились Эмили. Её театр наверняка приобретет известность, она найдет актеров и зрителей, но я не знаю, найдем ли мы еще такую миссию. Поэтому я хотел её впечатлить и, может, перебарщивал, но лишь для того, чтобы она запомнила меня — а если она когда-нибудь вспомнит о моей игре и позовет меня, то я точно соберу нашу команду, где бы вы все ни были.       — Нацу, не возлагай на себя так много — она запомнит нашу команду, потому что мы все принесем ей известность. — Грей расслабился, внутренне облегченно вздыхая: всё, как всегда, касалось альтруизма Нацу и, как ни странно, его эгоизма. Только Нацу мог делать для других то, что никто и не просил, с мыслями «а кто, если не я?». Ему хотелось врезать парню посильнее за то, что вызывал в Грее чувства ревности и предательства, и одновременно поцеловать за то, какие чистые мотивы у него были. Если убийца драконов, конечно, не придумал это на ходу — но это вряд ли. Нацу не умел врать, особенно расстроившемуся Грею. Поэтому брюнет дает наказ Драгнилу, который сейчас был готов выполнить любую его просьбу из-за ощущения воды, текущей из-под потихоньку таявшего льда. — Так что перестань быть таким подхалимом. Если ты убедил меня, то убедишь и её в своей симпатии — а если это невзаимно, она нас никогда не пригласит, потому что будет тебя избегать, придурок! А если взаимно, что ж, совет да любовь.       — Грей, какой, к черту, совет да любовь? Как будто мне сдался кто-то, кроме тебя. — ответил парень искренне, прижимаясь к парню всем телом в требовательном, жадном объятии. Он даже не представлял человека, в которого он мог влюбиться сильнее, чем уже был влюблен в Грея. Что ж, это было попросту невозможно, и, либо он правда был бесподобным актером, либо Грей отморозил себе все мозги, если подумал, что мог Нацу мог его променять на первую встречную. Драгнил ощутил, как его сердце пропускает удар от мысли, что Грей провел в этих ревностных мысли все последние дни, и он, стискивая парня в руках, тянется его поцеловать, но брюнет лишь подставляет щеку. Нацу вопросительно взглянул на парня, надеясь не услышать что-то типа «иди целуй владелицу». Слышит он кое-что хуже.       — Я, конечно, тебя простил, но не настолько. Мне нужно время отойти.       Нацу понимающе кивает и с ноющей болью в груди отпускает парня из объятий. Что ж, Драгнил умел ждать, однако такие после-конфликтовые периоды сопровождались ужасающей несправедливостью — Грей постепенно свыкался со своими чувствами, как он говорил — «отходил» — вот только ненадолго: внезапно лез к Нацу, неожиданно разрешал себя трогать, обнимать, целовать, однако кончится это могло буквально в любой момент, чтобы проучить Драгнила и оставить неудовлетворенным с горьким воспоминанием о своем проступке.       От этого Нацу неимоверно мучался, потому что быть лишенным контакта с Греем было бы куда проще, чем такие издевательства — словно махать конфетой перед человеком в сахарной ломке. Хотя ломкой это трудно назвать — ломка происходит у людей, зачастую потому, что они сами пытаются избавиться от своей зависимости, однако Драгнил ни от чего не пытался избавиться. Он лишь ходил по струнке Грея, который, честно говоря, имел право его строить, дразнить и наказывать — перед такими действиями Нацу действительно творил то, за что ему было стыдно и совестно, за что стоило загладить вину и как следует утешить Грея.       Вот только утешение это тот находил в таких издевательствах над Драгнилом, которые пробуждали в нем самые неприличные, голодные и бесстыдные фантазии, осуществить которые он не мог, пока Грей его не простит, а длиться это могло весьма неопределенный срок. И Нацу страдал, верно, как Ева, а может куда хуже, ведь запретный плод сладок, особенно когда тебе дают попробовать по десять раз на дню, а голод так и не уходит, а только нарастает, нарастает и нарастает.       И когда они были в театре это еще было терпимо — и Грей, и Нацу были заняты репетициями, подготовкой к представлению, и, в общем-то, ушли в работу с головой, где почти все мысли сводилась к зубрежке собственных ролей. Однако даже так Грей умудрялся затуманить разум Драгнила, заставляя думать не о том, как он прокрадется в чужой сад, чтобы услышать голос своей влюбленной с балкона, а о том, как утащит брюнета в гримёрку, чтобы насладиться его постанываниями от жадных поцелуев.       Но Грей этого не позволял: он мог подойти к нему и поцеловать, пока Драгнил склеивал декорации, которыми никто не хотел заниматься, но, после вкуса пылких, сладострастных губ Нацу, который буквально сразу тянулся руками в требовательном объятии за талию, плечи или просто чтобы прижать чужое лицо к своему, отстранялся, ловя чужие ладони и отодвигая от себя. На его лице Драгнил читал злорадное «нельзя» и безумно хотел стереть его издевательскую ухмылку, но Нацу был послушным, выжидал, зная, что, если будет хорошим мальчиком, его вознаградят и Грей разрешит себя трогать столько, сколько Драгнилу захочется — а ему захочется много.       Потому что задание, которое ему так понравилось, длилось еще две недели — они вновь сыграли множество спектаклей, привлекли долгожданную публику, увидели потрясающий салют — и на представлениях, и показанный индивидуально для команды в честь их дебюта — и всё это было действительно прекрасно, Нацу был рад проводить столько времени со своими друзьями, но он скучал по рутине Магнолии. По дракам в гильдии, по блюдам Миры, даже по концертам Гажила, которого хотелось прибить как только он взбирался на сцену; по Венди, которая вызывала желание улыбнуться ободряюще и перестать драться на минуту-другую, чтобы послушать о заданиях, на которых она побывала с Шарли; по Лисанне, чьё присутствие в гильдии всё еще казалось миражом. Он скучал по возможности увидеть её, услышать, убедиться, что она жива и здорова, ходит на задания вместе со своим братом и сестрой. Он тосковал по гильдии, так было всегда, когда он был на заданиях слишком долго, даже если в компании самых близких друзей.       Но, когда он начал встречаться с Греем, он начинал тосковать и по их рутине: да, они также препирались, как в гильдии, да, могли подраться, да, могли поцеловаться где-то прячась, но Нацу этого было мало. Он хотел засыпать на скрипящей кровати Грея, обнимая его (как в те редкие дни, (которые в последние месяца стали не такими уж редкими, поэтому голубой кот был единственным, кто знает об их отношениях), когда он уходил из своего дома, где он живет с Хеппи), просыпаться с ним, целуя его сонное лицо, завтракать вместе, шутя, что он пересолил яичницу, потому что влюбился, хотел вместе приходить в гильдию и ловить на себе его скучающий взгляд, в котором читал тоску по жарким губам на своем теле. Нацу хотел его, в конце концов.       Вот только возвращение в Магнолию не подарило ему долгожданной близости — Нацу всё еще был наказан и мог насладиться лишь лицезрением обнаженного Грея, ходящего по привычке голым у себя дома, куда Нацу пришел переночевать в первую же ночь после миссии, да поцелуями, которые инициировал — и, к сожалению, заканчивал, — сам Грей. Хотя нет, Фуллбастер дразнил его и по-другому, к примеру мог шлепнуть, проходя мимо, а затем ухмылялся пошло, замечая горечь на лице Драгнила.       Тот ответить никак не мог, потому что Фуллбастер запрещал, хотя Нацу этого жаждал, понимая, что ответным шлепком это бы не кончилось, он бы бросился на Грея, стер его ухмылку смачным, ненасытным поцелуем, сжал ладонями зад так сильно, что парень едва сдержался бы от писка, и упирался бы своим уже возбужденным членом о его голую кожу. У Нацу темнело в глазах от мыслей об этом, а Грей, замечая его голод, всё продолжал дразнить — даже попросил Драгнила «потереть ему спину», и Нацу согласился быстрее, чем брюнет успел договорить вопрос, зная, что это в восьми случаях из десяти приводило к сексу, где два — совместный прием душа, вот только в этот раз эта статистика, высчитанная годами, не сработала — Грей просто-напросто выгнал его после того, как Нацу его полностью намылил, и Драгнил едва ли не взорвался от возмущения. Конечно, на грани взорваться было еще кое-что, например, его голова.       Но всё это было ничто по сравнению с тем, что Грей устроил на утро. И ладно бы если бы это было неосознанным действием — у огненного убийцы драконов самого вставал по утрам, и он любил обниматься с Греем, закидывая на него ногу, однако разговор, последующий после попыток Нацу избавиться от чужого стояка, ясно ему показал, что Фуллбастер делал это всё умышленно!       Нацу проснулся от солнечных лучей, жажды и жары, исходящего от чужого тела за спиной. Грей разогревался ночью, несмотря на то, что был ледяным волшебником. Впрочем, судя по всему, разогревалось не только его тело, но и его желание — Нацу это понял по вставшему члена парня, который упирался в задницу Драгнила. Если бы убийца драконов спал не в трусах, то Грей мог схватить его бедра и нагло скользить меж его ягодиц, пока Нацу не проснется.       Но к счастью созидателя Нацу уже бодрствовал и мог утолить чужое возбуждение. Думая об этом, Нацу чувствовал, как сам твердел, поэтому он решил сделать с Греем то же, что и хотел бы сам: он осторожно перевернулся к парню лицом, пока тот всё еще притягивал его к себе, и потянулся рукой к его члену. Но не успел он прикоснуться пальцами к горячей коже парня, от вида которой у Драгнила копились слюни во рту, так Грей толкнул Нацу на спину и сел сверху, перехватив его руки, прижал их к изголовью кровати и придавил собой к матрасу, трещащего под ними протестующе.       Нацу дернулся от неожиданности и, чувствуя член Грея на своём — брюнет точно знал, что делал, когда уселся на бедрах Драгнила — застонал протяжно и несдержанно. Он едва мог разглядеть Грея и сообразить, что тот уже проснулся или вовсе не спал, когда прижимался членом к нему, потому что в голове не задерживалась ни одна мысль от осознания, что созидатель сидел на нем голый и у них обоих стоял. Нацу не мог сделать ничего, кроме инстинктивных толчков бедрами, а потом уязвимо, сердито выдохнуть, когда парень стискивал его запястья сильнее, жестоко напоминая, что Драгнил не имеет право на лишнее движение и, уж тем более, доминантные жесты.       — У кого-то слишком любопытные руки, м? — вскинув брови, спросил ехидно Грей, царапая кожу тыльной стороны ладоней Драгнила своими ноготками, которые убийца драконов предпочел бы ощутить на собственной спине.       У кого-то слишком любопытный член! — хотел бы возразить огненный волшебник, вот только знает, что это не кончится ничем хорошим, учитывая, что Грей всё еще не допускал к себе и мог ввести такие санкции, после которых Нацу будет скучающе вспоминать по брюнету, прижимающему его к постели своим весом и давившим своим членом на его.       — Ты первый начал! — не удержавшись, заперечил Драгнил. Грей и вправду был невыносим: тереться членом о его зад, а потом злиться на то, что Нацу хотел ему подрочить. Брюнет просто зажрался, и Нацу хотел замучить его за то, что парень уже обнаглел со своими наказаниями, но понимал, что ему достанется втройне, если он на это решится. Поэтому жалобно продолжает, надеясь воззвать к совести парня. — я проснулся от того, что ты упирался в меня.       — И что? Это дало тебе какое-то право самовольничать? — у Нацу не хватало слов, чтобы описать свое возмущение от дерзости и самоуверенности в голосе брюнета. Тот смотрел на Драгнила сверху вниз, так непривычно властно, заставляя парня ощущать себя уязвимым даже без прижимающих его рук. — По-моему ты забыл, что это я обиделся, и мне решать, что ты будешь делать с моим членом.       Нацу замолк на секунду, удивляясь бесстыдности парня, который выражался так возбуждающе грязно, что Драгнил хотел обжечь его руки, скинуть с себя, скатившись вместе на пол, и трахать до тех пор, пока его самодовольный, дерзкий голос не сорвется от стонов и криков. Или дернуть бедрами вверх, обвивая талию парня ногами, вынуждая его вновь давить стояком в его анус, который Нацу уже был готов подставить без какой-либо подготовки, лишь бы Грей не мучил его насильственным бездействием. Грей почувствовал, как ткань трусов Нацу намокла от потекшего предэякулята, и покачал головой неодобрительно. Драгнил прочитал по его лицу «нетерпеливый мальчик».       — Уж простите, что счел член, трущийся о мой зад, намеком, что я уже прощен и могу снять твое возбуждение. — Нацу театрально обиделся, отвернув голову, желая, чтобы парню стало хоть чуть-чуть совестно, вот только это не срабатывает вовсе. Грей приближается к его лицу, и убийца драконов любопытствующе открывает один глаз, надеясь увидеть раскаивающегося созидателя, но тот его разочаровывает своей вновь игривой, надменной ухмылкой.       — О, так ты у нас догадливый, да? — прошептал с иронией в голосе парень, любуясь смятением на лице парня, который вот-вот покроется цветом его волос. — так чего полез руками, а не сел? Брови Драгнила поползли на лоб, а затем он нахмурился, злясь на самого себя из-за упущенной возможности, пока Грей издевательски смеялся, наблюдая за ним. Нацу хотел заскулить жалобно — он хотел созидателя так сильно, что ему было всё равно, трахает он, его, где, когда и сколько, и ледяной волшебник это прекрасно понимал, подливая масла в огонь такими предложениями.       Драгнил взглянул на парня жалостливо и просяще, словно спрашивая, может ли он сесть сейчас, может ли он сделать хоть что-нибудь, пока не взорвался от переизбытка крови в члене, касающегося невозмутимого Грея. И, только ему показалось, что брюнет вроде бы не против, вроде бы не сопротивляется безмолвному вопросу, он дернулся руками и туловищем, желая оседлать созидателя, но тот не позволил двинуться ни на дюйм.       Нацу насупил брови и вопросительно взглянул на Грея, по лицу которого невозможно было предположить хоть один его мотив, а Фуллбастер, сначала замерев на пару секунд и уставившись в голодные и хищные глаза, припал к его губам неожиданно, сминая их в самом грубом и жадном поцелуе, о котором Нацу мог только мечтать. Он почувствовал, как Грей пустил руку в его волосы и с силой схватился за пряди, оттягивая жестко, заставляя Нацу с болезненным удовольствием промычать сквозь поцелуй, но убийца драконов не допустил и мысли прервать его. Его сердце билось быстро, объятое страхом, что Фуллбастер вот-вот отстранится, поэтому его руки суматошно перемещались по телу парня, гладя и царапая его сильную спину, худые бока, а бедра начали двигаться резче, чтобы потереться членом о чужой.       Грей кусает его губы больно, угрожающе, а Нацу прижимает парня к себе сильнее, несмотря на оттянутые волосы, парочка из которых точно осталось на пальцах созидателя. Спустя пару истерзывающих губы друг друга секунд, брюнет, перемещая руки на оголенную грудь Нацу и нарочно задевая чувствительные соски, оттолкнулся от него, и, смотря из-под полуопущенных ресниц похотливо, так, что Драгнил не понимал, зачем препятствовать их общему желанию, прошептал упрямо:       — Нельзя.       Нацу вздрогнул всем телом раз, другой, будто бы рвался к парню, но не мог приблизиться, потому что был сдержан невидимыми тисками, которые на самом деле были лишь словесным запретом-приказом Грея. Драгнил всегда думал, что если захочет — завалит кого угодно, в любом плане, а брюнета, который всегда был ему равным соперником, тем более, но Фуллбастер влиял на него так, как не влиял никто. Словно овладев обжигающей холодом стихией научился не только заковывать в лёд — будь то враги или свое сердце, но и приковывать: и тело, и душу, и ослушаться его становилось просто невозможно, словно идти наперекор самому себе. Мудрость то, или, быть может, обаяние его завораживающих глаз, Нацу не знал, но неосознанно повиновался его словам, как зачарованный.       Но восклицать мысленно он был способен, и в голове его пульсировало, как тревога: почему? Почему, ну почему Грей был таким непреклонным, таким категоричным и настолько противоречивым. Почему был жестоким и мстительным? Но стоило ему отвлечься от поглощающего взгляда синих глаз, он заметил, как у Фуллбастера расплывается точно садистская улыбка от терзаний на лице Драгнила. Такая, которую Нацу не вызовет, как бы ни старался развеселить парня после своих глупых проступков. И обида от неудовлетворения немного отступает, ведь, всё-таки, Грей улыбается, Грей не обижается и Грей утешен. А это всё, что имело значение.