Часть 1
1 июня 2024 г., 22:40
Самый жаркий месяц, в который у адептов обыкновенно не бывает занятий, начинается не совсем обычно.
Дождь льёт стеной, и ветер бросает в лицо липкие комья листьев, мешая идти, видеть и слышать. Буря длится уже почти час, и Сычжуй всерьёз сомневается, что в такой ливень кто-то вообще смог бы охотиться. Все ночные твари попрятались, одни они блуждают по лесу, ничего не видя перед собой.
Ему было бы спокойнее, если бы друзья остались с ним. Сейчас собственное решение разделиться уже не кажется таким уж верным.
Когда он почти наощупь обходит поляну по кругу трижды, совсем заблудившись в дожде, он окончательно прощается с надеждой добраться до Облачных Глубин или отыскать друзей. Ему остаётся лишь предполагать, где они могли спрятаться, и искать укрытие самому. Но, как назло, на пути не попадается даже пещерки, а в такой ветер и самому густому дереву не стать хорошей защитой от дождя.
Мечущийся впереди огонёк сперва кажется наваждением. И всё же Сычжуй, с трудом видя землю под своими ногами, двигается вперёд, уцепившись за единственный ориентир.
Низенькое крыльцо оказывается перед ним неожиданно. Крыша глубокая, и дождь не достаёт до зажжённого под ней фонаря, но ветер, бьющийся в стены, вот-вот готов сорвать его. Сычжуй снимает его и прячет под мокрым насквозь рукавом от резких холодных порывов, про себя рассудив, что если фонарь разобьётся об пол, может случиться пожар. Конечно, дождь вскоре затушит его, но храм потеряет свою красоту. Жаль, из-за дождя не удалось увидеть имя божества над дверью.
Стук выходит глухим, будто за створками зияющая пустота. Шагов не слышно, но через несколько секунд между створок образуется тёмная щель, из которой медленно выплывают наружу белые пальцы. Сычжуй подавляет порыв отшатнуться, хотя горло сдавливает, а всё тело леденеет от ужаса.
Но за дверью стоит обычный монах. На вид он немного старше Сычжуя, тёмные волосы подвязаны в пучок. Тёплые карие глаза сверкают в свете фонаря.
— Доброй ночи, — вежливо улыбается ему юноша. Сычжуй кланяется хозяину и начинает, смущённо косясь на натёкшие с него лужи:
— Этот ученик заблудился. Молодой господин позволит укрыться под крышей до рассвета? Я не доставлю хлопот.
— Конечно-конечно. О, вы спасли наш фонарь! Спасибо. Как зовут этого ученика?
— Лань Сычжуй, — снова склоняется в поклоне Сычжуй, протягивая фонарь перед собой на вытянутых руках. Юноша светло улыбается, и на секунду Сычжую кажется, что свечи в храме разгораются ярче, как и горящий фонарь в его руках.
— Я настоятель этого храма, — говорит юноша. Он принимает надорванный ветром светящийся шар и манит за собой. — Пойдёмте. Вам нужно отогреться и обсохнуть, Лань-лан. Я достану жаровню.
Сычжуй хочет было сказать «не стоит», но останавливается: ему действительно нужно обсохнуть. Стоило уважать чужое гостеприимство.
В храме не слышно дождя, и от стен исходит какое-то мягкое тепло. Монах усаживает Сычжуя перед жаровней, и тот греет озябшие руки, хотя зубы начинают стучать от холода. Отказаться от тёплой накидки не выходит, как и от предложенной пиалы с травяным отваром. Вкус кажется Сычжую знакомым, но он никак не может вспомнить, откуда же знает этот мудрёный состав.
— Этот ученик бродит один по лесу, неужели не страшно? — ненавязчиво интересуется монах, устанавливая в углу храма палочку благовоний.
— Я заблудился, — смущённо признаётся Сычжуй. — Мы с друзьями должны были встретиться на развилке у большого ручья, но начался дождь, и я потерял дорогу. Надеюсь, они не отправятся на ночную охоту без меня.
— К утру дождь кончится, Лань-лан, тогда и продолжите путь, — улыбается ему монах. Когда он приближается, свет жаровни и двух фонарей на стене освещает его лицо, и Сычжуй думает, что, пожалуй, он не встречал юношей красивее. Разве что отец, когда ещё был в своём собственном теле…
Широкоплечий и крепкий, но худощавый, монах больше смахивает на заклинателя, чем на служителя храма, но меча при нём нет, а духовной силой даже не пахнет, и Сычжуй прекращает бесстыдно его разглядывать, опуская взгляд в чай.
— А вам не страшно здесь одному? Здесь много ночных тварей, — спрашивает вежливо, и, к его удивлению, монах вдруг заливисто смеётся.
— Нет-нет, — говорит он, наливая в свою пиалу источающий пар тёмный напиток. — Я не боюсь. Что им с меня взять, верно? Мой храм почти всегда пуст, сюда забредают только путники вроде вас, — в свете фонаря, Сычжую кажется, на миг глаза незнакомца делаются ярко-золотыми. — Заплутавшие люди и женщины, собирающие травы, — вот и все мои редкие гости. Пейте, Лань-лан. Вы можете заболеть, дождь холодный.
Сычжуй не говорит монаху, что его тело приспособлено и не к таким нагрузкам. Он и болел-то в последний раз лет десять назад, ещё совсем ребёнком… И он лишь послушно мочит губы тёмно-коричневой горьковатой жидкостью, так и не делая ещё одного глотка.
Глаза монаха как-то ласково и хитро блестят, будто он видит Сычжуя насквозь, когда говорит:
— Пейте, молодой господин. Скоро дожди станут чаще, а в Облачных Глубинах не так уж тепло. Если простудитесь, думаю, ваши родители не будут рады.
Сычжуй сглатывает слюну и давит дрожь, которая постепенно уходит, но снова лишь притворяется, что пьёт.
Монах не говорит больше ничего о чае. Их беседа и вовсе скоро кончается: в монотонном стуке капель Сычжуй с трудом борется с сонливостью, и привычка ложиться рано даёт о себе знать.
Монах отводит его к вороху сухой соломы, на которой разложены чистые покрывала, а сам опускается на колени неподалёку, и губы его напевно шепчут что-то, что Сычжуй, как ни старается, не может разобрать.
Он засыпает под этот шёпот, а наутро его будит громкий лай. Сперва он морщится, не понимая, где находится, а после торопливо выбирается из-под тёплой накидки. Голос Феи он узнает из тысячи других таких же собачьих голосов.
Он обходит храм, чтобы попрощаться и поблагодарить за гостеприимство, но монаха нигде нет. Сычжуй хочет позвать его, но понимает, что так и не спросил у юноши имени. В конце концов ему приходится выйти на задний двор храма в одиночестве. Хозяина нет и там, зато между деревьев мелькают жёлтые одежды Цзинь Лина.
Первой на поляну выскакивает Фея, ластится к Сычжую, пока его друзья выбираются из кустов следом за ней.
— Ну и дождь! — тут же возмущается Цзинь Лин, а Цзинъи поддерживает его ответным бурчанием. — Мы вымокли до нитки, пока нашли, где укрыться. У меня зуб на зуб не попадает! — друг прищуривается, пристально оглядывая Сычжуя, тянет за рукав. — А ты где успел высохнуть? Весь лес сырой!
— Я набрёл на храм и переночевал в нём, один молодой господин пустил меня, — указывает себе за спину Сычжуй.
Лица друзей кажутся ему странными, и даже Фея, усевшись в мокрую траву и громко фыркнув, вопросительно склоняет голову набок.
— Сычжуй, — медленно тянет Цзинъи, глядя прямо на него. — Там нет никакого храма.
— Да он бредит! — восклицает Оуян Цзычжэнь, уверенной рукой тронув лоб Сычжуя, и тот оборачивается, чтобы увидеть перед собой густой влажный лес. И ничего более. Никакого храма, никакого заднего двора, откуда он только что вышел. Только деревья и туман в предрассветных сумерках. — Ты весь горишь, замёрз? Нужно скорее возвращаться!
— Да, — шепчет Сычжуй, как завороженный, и сглатывает горечь того единственного глотка отвара на языке.
Едва они добираются до Гусу, он впервые за десять лет слегает с такой лихорадкой, что целители только разводят руками, а отцам приходится снова, как в детстве, неотлучно сидеть над его постелью и отирать пот со лба мечущегося в жаре юноши.
***
Он возвращается из Юньмэна вместе с Цзинъи и ждёт его невдалеке от деревни, когда в спутанной траве находятся простенькие, но добротные ступеньки. Двери в храм приоткрыты, и Сычжуй холодеет, когда узнает покачивающийся на ветру фонарь, приглашающе тёплый и слабо мерцающий. Любопытство толкает его в спину, и он делает шаг. Крыльцо не скрипит под его ногами. Цзинъи ушёл за едой для них и должен вернуться совсем скоро, но всё же… — Лань-лан, какая встреча, — раздаётся из глубины храма, стоит только Сычжую потянуться рукой к створкам, между которыми зияет темнотой щель. Тень его руки ложится на пол и покачивается вместе с фонарём над дверью. Только войдя, Сычжуй вспоминает, что ветра на улице совсем нет, и вечер настолько тихий, что туман стоит неподвижно. — Добрый вечер, — Сычжуй, не забывая о приличиях, кланяется, и монах приветствует его вежливым кивком, не поднимаясь с колен. Огоньки благовоний в курильнице тоже дарят окружающим скучным доскам причудливые тусклые тени. — Снова заблудились? — мягко интересуется монах, улыбаясь ему, и глаза его снова сверкают. Но это всего лишь отсветы огоньков. — Мне казалось, ваш храм, — Сычжуй делает ещё один неуверенный шаг и присаживается напротив юноши, их разделяет лишь несколько шагов, — в лесах Гусу. — Ох, много где, — машет на него рукой хозяин, и Сычжуй хочет задать вопрос, но язык его будто немеет. — Таких храмов, как этот, на каждой дороге найти можно по десятку. — В тот раз был другой? — уточняет Сычжуй, чувствуя себя при этом крайне глупо, но монах лишь спокойно ему кивает. — Простите, я не хотел снова тревожить вас. В прошлый раз мне не удалось вас поблагодарить… Юношу, кажется, его слова смущают. — Верно-верно, — перебивает он, и Сычжуй снова теряет желание говорить что-либо, пока слушает его. — Я вышел встретить друга, а когда мы вернулись, вы, вероятно, уже ушли. Как ваше самочувствие, Лань-лан? Выглядите хорошо. Сычжуй задумывается, откуда молодой господин знает, только когда покидает храм, распрощавшись. В голове у него болезненно ясно, и он ожидает Цзинъи в знакомом смятении, слегка потопывая ногой по пыльной дороге. Ветра нет, но он отчётливо слышит лёгкий звон колокольчика совсем близко. Шумный Цзинъи отвлекает его, появляясь из-за поворота, но, прежде чем уйти, Сычжуй просит: — Пойдём, я хочу кое-что проверить. Когда из-за кустов они выходят на пустую поляну, Цзинъи спрашивает: — А что здесь? И Сычжуй качает головой, не зная, что и как ему ответить. Непримятая шагами трава чуть дрожит, когда порыв ветра бьёт в спину. — Нет, ничего. Мне показалось, я слышал здесь странный звук. Правила ордена запрещают лгать, но в таких случаях Сычжуй всегда напоминает себе, что он всё же чуточку Вэнь. По крови.***
На третий раз Сычжуй думает, что сходит с ума. Фонарь над дверьми в храм слегка раскачивается в безветрии, и ответвление тропинки упирается прямиком в крыльцо. Воет ветер, и от дневной жары не остаётся даже следа. Сычжуй уже едва чувствует под собой ноги, и лес Цинхе зловеще нависает над ними. Фея жмётся между ним и Цзычжэнем. И никто из них, кроме Сычжуя, не видит гостеприимно притаившийся по левую руку храм. Сычжуй молчит, пока они идут мимо. Молчит, когда видит, как открывается дверь, и монах в белых одеждах выносит второй фонарь, чтобы повесить его рядом со спасённым в ту дождливую ночь. Молчит, пока вслед за монахом на крыльце появляется высокий заклинатель с мечом на поясе. Молчит, когда перехватывает прямой взгляд чужих глаз. — Там что-то есть, — вдруг говорит Цзинъи, и надежда плещется в груди мёдом, но мёд превращается в горький отвар, когда Сычжуй понимает, что друг смотрит совсем в другую сторону. — Белка, кажется. Что-то шуршало. — У тебя паранойя, — фыркает Цзинь Лин, и они устраивают свою привычную перепалку. Оуян Цзычжэнь между ними выглядит особенно несчастным. А монах в белых одеждах украдкой машет Сычжую с крыльца храма со слегка покосившейся табличкой. Сычжуй всё же кивает, убедившись, что друзья не обращают на него внимания, и заставляет себя не оборачиваться, когда они проходят развилку. Он боится, обернувшись, не увидеть причудливый храм, но видеть его ему страшно даже сильнее. — Отец, — зовёт он тихо. В галерее Цзинши тишина и где-то слышно журчание воды. Вэй Усянь, что-то рисующий на песке перед собой, оборачивается к нему и смотрит весёлыми глазами. — У вас бывает такое, что вы замечаете… Странные вещи? Вещи, которые никто кроме вас больше не видит. Вэй Усянь задумывается, приложив пальцы к подбородку, прежде чем ответить полушутя: — А насколько большие странные вещи ты замечаешь? Странные соринки? Странных птичек? Или что-то странное размером с человека? — Больше человека, — отвечает Сычжуй, слишком поздно поняв, что над ним смеются. Лицо заливает краска, и он поспешно добавляет: — Наверное, мне просто скучно без учёбы. Вы не могли бы потренироваться со мной? Совсем немного. — Конечно, — тут же соглашается Вэй Усянь, и Сычжуй старается игнорировать его внимательный и совсем не насмешливый в отличие от тона взгляд. Он жалеет, что начал этот разговор. Пусть даже заклинателю, но ему совсем не следует видеть то, чего не видит никто кроме него. И даже кто-то вроде Вэй Усяня поймёт, что это странно. — Так что такого странного ты видишь? — Ничего, отец, — кривит душой Сычжуй, и руки у него подрагивают. — Я просто… Вероятно, я немного преувеличил, не берите мои слова в голову. — Если хочешь, можешь рассказать Лань Чжаню или… — начинает было отец, но Сычжуй хватает его за руку, прежде чем успевает себя одёрнуть. — Нет, — говорит он излишне резко, но удивление в чужих глазах сбивает с него весь напор. — Простите, я прошу вас, не говорите ничего отцу об этом. Я действительно преувеличиваю. Это всё совсем не важно. Улыбка отца становится наигранной, и Сычжуй видит на его лице беспокойство. Прохладные пальцы касаются лба. — Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? — озабоченно интересуется Вэй Усянь, и Сычжуй чувствует себя крайне отвратительно, когда лжёт: — Да, отец. Всё в порядке. Вам не о чем переживать.***
— Кто вы? — устало спрашивает Сычжуй, когда открывает глаза. Рана на плече почти не болит, а на языке ощущается горечь травяного отвара. — Не говорите, молодой господин, — раздаётся над головой незнакомый бархатный голос, хотя Сычжуй отчётливо видит перед собой лицо молчащего монаха. — Вам нужны силы, чтобы скорее оправиться, будьте тише, — произносит тот негромко, и Сычжуй морщится от мягкого света фонаря над дверью. На ночной охоте они разделились, и именно Сычжую повезло нарваться на тройку свирепых тварей. Убить их оказалось делом не самым простым, одна всё же успела вцепиться в его руку так, что добивая последнее чудище он едва держал свой меч. — Скоро рассвет, вас наверняка уже ищут, — усмехается незнакомый голос, и Сычжуй видит склонившегося над ним высокого заклинателя в алом. — Как же вас угораздило? — Тише, Сань-лан, — ласково укоряет монах, и молодые господа смотрят друг на друга так, будто ничего в мире ценнее у них не было. Они совсем не похожи лицом и вовсе не выглядят как братья, но связь между ними ощущается кожей. — Это лишь случайность. Повезло, что мы оказались неподалёку. Сычжуй хочет было спросить ещё что-то, но язык его не слушается. — Идите им навстречу, Лань-лан, мы помогли вам всем, чем смогли. Отплатите нам позже, — усмехается заклинатель, и Сычжую кажется, что он уже видел это лицо. Глаза монаха поблёскивают золотом, когда он помогает Сычжую подняться и встать на нетвёрдые ноги. Рана под повязкой совсем не болит, но ужасно клонит в сон. Язык щиплет от горечи. Юноша помогает ему спуститься с крыльца, и свежий воздух придаёт Сычжую сил. — Вы доберётесь сами до дороги? — зовёт в спину не сдвинувшийся с места заклинатель, и Сычжуй, ощущая, как кровь разгоняет ци внутри, медленно кивает. Чужие белые руки тут же отпускают его, и Сычжуй оборачивается, чтобы поблагодарить или всё же задать свои вопросы, но ему шепчут настойчивое: — Позже. И Сычжуй уходит, не оборачиваясь. Силы оставляют его снова как раз около дороги, и он, зажимая чуть кровоточащее плечо, практически падает в руки отца, откуда-то выскочившего ему навстречу. Прячет лицо в чёрных одеждах и глотает проступившие от дурноты слёзы. Вместо ответов Сычжуй получает лишь новые вопросы. И ему не становится легче.***
— Табличка покосилась, — говорит вдруг отец, когда Сычжуй, сглотнув, опасливо отводит взгляд от снова попавшегося на глаза храма. Фонарь покачивается, и тени пляшут по пустой галерее, а двери распахнуты настежь. Закатное солнце бьёт изнутри храма, и кажется, что его стены источают свет. Сердце Сычжуя колотится, и он до боли в кисти сжимает руку отца. Дрожь, бьющая его, передаётся в голос, когда он спрашивает: — Вы тоже его видите? — Кого, храм? — переспрашивает Вэй Усянь, не торопясь отцеплять от себя его пальцы, хотя на его коже рискуют распуститься синяки от хватки Сычжуя. Только успокаивающе похлопывает по руке и как-то странно улыбается, предлагая: — Пойдём-ка, А-Юань. Навестим кое-кого. Сычжуй почти висит на нём, держась за чёрный рукав, но Вэй Усянь совершенно не возражает. Где-то за холмом исследуют местность Лань Ванцзи и адепты, а Вэнь Нин остался караулить у дороги, так что вокруг них не должно быть ни души. В храме прохладно, и дневная жара не трогает деревянных стен. — Эй! — громко зовёт с порога Вэй Усянь, и Сычжуй вздрагивает, невольно крепче сжимая его руку. — Есть кто? В глубине храма слышится шорох, и в столбе света из широкого слегка косого окна появляется силуэт в белых одеждах. Сегодня на нём висит шляпа, а подол ханьфу слегка пыльный, будто монах долго шёл по дороге. — Не кричи, А-Ин, — его тихий голос отражается от стен. — Здравствуй. Сычжуй удивлённо смотрит на улыбающегося отца и медленно опускает подрагивающие руки. — Давно не заходишь, — раздаётся от дверей, и Сычжуй оборачивается, чтобы увидеть заклинателя, прислонившегося плечом к одной из створок. — Мы так и соскучиться успеем. Вэй Усянь усмехается, приобнимая Сычжуя за плечи, когда довольно дерзко отвечает обоим юношам: — Если вам так уж хотелось поглазеть на моего сына, стоило просто попросить, а не пугать мальчика до потери рассудка, с вами и с ума сойти не долго. — Он сам пришёл к нам, — усмехается заклинатель, указывая округлым жестом на Сычжуя, и тот ощущает острое желание как в раннем детстве спрятаться где-нибудь за ногами отца и притаиться, издавая поменьше звуков. Ему вдруг вспоминаются легенды, которые Вэй Усянь рассказывал ему на Луаньцзан, о небожителях и демонах, о наследном принце Сяньле и его пугающем муже. Разве первый не звал второго Сань-ланом? — Как жаль, Лань Чжаня с нами нет. Ну да ничего, при случае встретитесь. А-Юань, — зовёт отец. — Ты, полагаю, уже знаком с моими давними друзьями? Их общество скрасило множество скучных дней моего посмертия. Хоть и нелюди, а они весьма неплохи. — Боюсь, мы не представились, — чуть виновато улыбается монах, складывая бледные руки перед грудью, и Сычжую снова кажется, что его глаза сверкают вместе с солнцем. — Простите, молодой господин, если вас напугало наше внимание. Мы не хотели так шутить. Мне, признаюсь, думалось, вы сразу же спросите о нас у кого-то из своих родителей, но вы оказались упрямее. Вы очень похожи на А-Ина, вам говорили? — Его обычно сравнивают с Лань Чжанем, но ты зришь в корень, он просто моя копия, — хмыкает отец, похлопывая Сычжуя по спине, и вместо него произносит вполне уверенно: — Кстати, спасибо, что присмотрели. Твой чай мёртвого поднимет, Се Лянь, если бы не ты, лекари в Гусу повозились бы с той раной на прошлой неделе. Я буду должен. Сычжуй открывает рот и тут же закрывает его, не решаясь вмешаться. Чужое имя режет слух. — Не стоит, — мягко протестует Се Лянь, даже не смотря на него. — Он ещё дитя. Нам с Сань-ланом было в радость помочь. — Он такой же бедовый, как ты, — ехидно замечает Хуа Чэн, и от его голоса по телу бегут мурашки. — Удивлён, что вы оба ещё живы. Этот твой Лань Ванцзи явно прилагает для этого большие усилия, а? Сычжуй чувствует, как тёплая бледная рука ложится поверх его ладони, и смотрит в золотистые глаза небожителя с большой осторожностью. — Ну что ж, теперь мы знакомы, — улыбается уже ему Се Лянь, а Непревзойдённый демон за его спиной только ухмыляется шире. Круг знакомств отца — уже и его самого — вызывает у Сычжуя множество вопросов. Но сейчас он хотя бы может получить на них ответы и не сойти с ума. Ведь даже если он сходит с ума, у него есть по крайней мере один человек, который тоже видит этот странный храм и персонажей сказок в нём. Сказок ли? Это только предстоит выяснить.
