Теперь в моей голове нас двое

Я стоял на коленях не столько из-за специфики ритуала, сколько из-за боли — рак не позволял забыть о себе ни на минуту. Я был в ужасе, сидя в окружении мертвых животных, разложенных по краю пентаграммы, но непробиваемый скептицизм, за последние пару лет ставший мне не столько броней, сколько второй кожей, заземлял меня. Ничего не выйдет. Не помогли ни назначенная врачами терапия, ни йога, ни сеанс у ведьмы, который обошёлся моей семье в круглую сумму, хотя бабка просто поплевала на меня и приказала нечестивому убираться, откуда пришел. Ничего не помогло — то ли нечестивый попался особенно вредный, то ли я всю жизнь дышал не теми чакрами, итог был один — я умру через пару недель. Я бы соврал, сказав, что это мысль меня не пугает. Я бы соврал, если бы сказал, что слезы моих близких — мамы, младшего брата, отца — не разбили мне сердце. И я мог сколько угодно говорить, что готов уйти — это нихрена не так. Не знаю, чьи там пути неисповедимы, но с моими они вообще никак не коррелировали — я даже универ не закончил! Эта мысль придала мне сил. Почему-то невзрачная рекламка, которую я однажды увидел на каком-то сайте ритуальных услуг, меня зацепила. Я перешёл по активной ссылке, поздоровался с вирусами и попрощался с ноутом. Хотя ничего страшного не произошло — меня просто перекинуло на какой-то эзотерический сайт прямиком из две тысячи десятого, кое-как слепленный на коленке. Вкладка «ритуалы» скромно спряталась среди «гаданий» и статьи месяца под названием «Венец безбрачия: что делать?». Люди всегда просят одного и того же — денег, любви, здоровья. Базовые потребности во все времена. Я знал, что ритуал на мою тему найдется, это было ожидаемо, но я не предполагал, насколько мрачным он окажется. В начале статьи невозможно кислотным огромным красным шрифтом было написано: «Будьте осторожны!». В какой-то момент мне показалось, что сайт живёт своей жизнью — только я хотел его закрыть, курсор вернулся на статью с моим ритуалом. Мне было страшно. Мой привычный скепсис, как защитная реакция, дал о себе знать. — Не вижу онлайн-эксперта. У кого мне теперь спрашивать, подходит ли морская четверговая соль вместо обычной? То, насколько оглушительным был мой голос, напугало меня больше всего. В больнице днём тихо бывало только в дни проверки, но вокруг меня стояла оглушительная тишина, прерываемая лишь гудением компьютера. Я не решился оглядываться, и если бы не атмосфера чужого присутствия, я бы вслух рассмеялся своей наивности. Как в детстве — если я не вижу монстра, значит и монстр не видит меня. В тот момент это казалось мне пугающим до дрожи, но идиотизмом. Сейчас, окуная пальцы в кровь, я знаю, что это было по-настоящему. Ритуал отличался не сложностью, а жестокостью. Несколько убитых в определенный день животных, кровь которых я должен был сначала использовать как чернила, а затем — выпить до конца, молитвы с восхвалением дьявола, человеческая кровь — я взял свою, — все это не походило на чей-то дешёвый розыгрыш. Мне было жаль фермерских кроликов. Вот кто этого не заслужил, так это они. На краткий миг в моей звенящей от боли голове пронеслась мысль — вдруг я тоже чья-то жертва, чей-то кролик в кругу тушек с мертвыми глазами? Мне было плевать на последствия — пусть так. Мои родные не заслужили такой боли, я не заслужил. Мне было больно даже думать о смерти, а храбриться перед медсёстрами и шутить с братом, что я и его переживу — и вовсе невыносимо. Не переживу. Не увижу его. Не зайду к нему в комнату без стука, не спрошу, хочет ли он есть. Не помогу отцу в автомастерской, не помогу маме с оранжереей, никогда больше не заною над высшей математикой и не засну в окружении учебников. Это нечестно. Это больно. Никто не имеет право так распоряжаться мной. Плевать, какие будут последствия и чем это закончится, пусть я буду проклят навечно или ритуал не сработает — сейчас я у руля, чего бы это не стоило. Пара глубоких порезов на бледных руках в переплетении вен — и готово. Я почти не почувствовал боль. Зажмурился, закрыл нос и залпом выпил кровь животных, смешанную с моей, ещё теплой. Струйки стекали по подбородку, мерзко застывая на коже, словно клей, и к горлу подкатила рвота. Но осталось только произнести текст, и я не мог отступить. Когда я закончил, ничего не поменялось. Я ждал минуту, две, десять — и черные свечи ровно так же коптили, и вдруг подступила тошнота, словно мне только что открыли смердящий кровью и дымом затхлый воздух. В глазах защипали слезы, и я не стал сдерживаться — насколько хватило сил в измученном теле и цыплячьих, костявых руках — разгромил алтарь, перевернул чашу, швырнул в стену горящие свечи. Они звонко стукнулись об стену и глухо упали на пол, словно я их убил. — Ну почему? — вслух зарыдал я, обхватывая свои острые колени. — Почему? Собственная кожа показалась отвратительной, стягивающей, и мне захотелось содрать ее. Я был в бешенстве, я был в отчаянии, уже без какой-либо надежды, я только в тот момент окончательно осознал, что умру — умру. Я умру. Пока я бился в припадке, пентаграмма начала светиться багровым светом и тихо гудеть. Не веря свои глазам я вытер лицо от слез. Неужели?.. И в этот момент меня ослепил взрыв. *** — Я нашел его на полу, без сознания. Нет, рядом никаких таблеток не было. Он просто был в отключке. Яркий больничный свет пробивался через веки. Я зажмурился. Голова просто трещала, писк приборов оглушал. Я открыл глаза спустя пару минут, когда наконец-то привык к свету. Над моей кроватью возвышались родители, брат, медсестра и врач. Если медработники сохраняли на лице маску профессиональной невозмутимости, то моя семья выглядела ужасно — мама всхлипывала папе в плечо, а тот старался держаться, но выходило плохо — я видел, как тряслись его руки. Джим поджал губы — отвратительный знак, хуже некуда. В его глазах было столько вины и отчаяния, что мое сердце так сильно прошибло болью, что я не мог даже вздохнуть. Я хотел выкрикнуть, что они: мама, папа, брат — они здесь совершенно не при чем, я хотел сказать, что мне жаль. Горло пересохло, и если что-то и вырвалось, то только еле слышные хрипы, которые потонули в тонне профессиональных терминов и писке приборов жизнеобеспечения. — О, очнулся. Совершенно незнакомый, до неприличия бодрый голос раздался со стороны. Никто не обратил на него внимания. Я оглянулся. На подоконнике, заставленном цветочными горшками, сидел человек. Очень непринужденно сидел, свесив ножки в черных ботинках. В руках у него была толстенная папка, из которой вот-вот выпадет половина содержимого в виде результатов МРТ и анализов крови, которую я бы и в смертный час узнал. Это моя папка, как пациента, где транслируется все — история болезни, результаты анализов, жалобы, анамнез и так далее. За последние пару лет я ее листал чаще, чем учебники или даже порно-журналы. — Ты кто? — выхрипел я. Больше всего меня удивило, что никто больше на этого парня не реагировал. Врач уже ушел, медсестра ставила мне капельницу, а папа уговаривал маму пойти домой и отдохнуть. Я решил попробовать взять медсестру за руку. И моя ладонь прошла сквозь нее. — Какого хрена? — я вздрогнул и дергулся в сторону, тут же почувствовав резкую боль во всем теле. — Прекращай, мы же не хотим, чтобы ты откинулся раньше времени. Парень подошёл совсем близко, и у меня появилась возможность его рассмотреть. Я никогда не видел его раньше. — Ещё раз повторяю вопрос: кто ты и что здесь происходит? — я начал заводиться в самом плохом смысле. Боль отдавалась с каждым словом, я устал и определенно ловил глюки. — Я умер? Почему меня никто не слышит, почему я как грёбаный призрак? Парень демонстративно вздохнул, как будто смертельно устал, и кинул мне на живот ту самую папку. — Ты не умер, но был очень близок к этому. Даже если опустить тот факт, что тебе в целом осталось несколько дней. — И ты меня спас? — недоверчиво спросил я, открывая последние записи. Сегодняшнее число — «Коматозное состояние, реакций на раздражители нет». Твою мать. — А я похож на спасателя? — усмехнулся он, но в глубине его глаз отразилось что-то очень темное. — Ты похож на гея-вампира из позднего средневековья. Он застыл с открытым ртом, видимо, не ожидая такой наглости, и посмотрел на свою рубашку с рукавами-фонариками и на узкие черные брюки. — Ничего я… — он засомневался и злобно на меня зыркнул: — Ладно, могу явиться в истинной форме, да боюсь, ты откинешься от страха, а мне бы очень этого не хотелось. Последний раз, когда я был на земле, люди одевались именно так. Я не виноват, что вы такие непоследовательные. — В истинной форме?.. — С рогами и хвостом, идиот. Я постепенно начал соображать. — Так ты… демон? — А ты кого, зубную фею вызывал? — Ну от нее бы и то больше толку было, — разочарованно сказал я. В подтверждение пискнул кардиомонитор с неутешительными показателями. — Я призвал тебя, чтобы заключить сделку. Демон удивлённым взглядом смерил мое щуплое тельце с головы до ног. — Ты не похож на чернокнижника. Откуда ты знаешь про демонов? — Эм… «Сверхъестественное»? «Леденящие душу приключения Сабрины»? Демон смерил меня очень красноречивым взглядом. Сочувственным, долгим, понимающим. Таким обычно смотрят на людей с шизофренией, когда они бредят. — Какая вообще разница, если ритуал сработал? Ты поможешь или нет? — Ты понимаешь, что ценой за услугу будет твоя душа? — спросил он, резко посерьёзнев. Поза стала напряжённее, взгляд — пронзительнее. Я ошибся, у него не карие глаза. Они черные. — Да, — я уже все для себя решил. — Ты уверен? — Да, — ещё твёрже сказал я, сжимая в ослабших руках одеяло. — И последний вопрос, — он взял со столика журнал, а я сгорал от страха и любопытства. Какое-то условие? Он хочет съесть мои кишки? Я должен буду убивать девственниц? Демон повернулся ко мне, медленно приближаясь. Он раскрыл журнал на развороте с мужскими стрижками этого сезона и ткнул мне в лицо. — Когда вернём тебе волосы, какую прическу ты сделаешь? Только не пятый номер — на твоём скальпе будет ужасно смотреться.