фарфоровая кукла

— Блять! — громкий вскрик раздается, кажется, на всю квартиру и эхом отскакивает от стен. Сынмин прикладывает ладонь к ушибленному лбу и смеряет взглядом дверцу пенала отвратительно яркого салатового цвета. Не зря же он ему никогда не нравился! Торопливые шаги слышатся почти сразу после того, как Сынмин, позабыв о существовании несчастного шкафа, врезался в него головой. Дверная ручка, золотой блеск которой давно спрятался под потертостями, противно скрипит и впускает в маленькую ванную до ужаса обеспокоенного Гониля. — Что случилось? — с порога спрашивает он. Сынмин поворачивается к нему, все еще держа руку на ушибленном месте, и протяжно вздыхает. — Все в порядке, хён, я не умираю, скорую вызывать не надо, — отчитывается он. — У тебя кровь! — вскрикивает Гониль, и паника в его глазах становится только гуще. Сынмин отнимает руку ото лба и озадаченно осматривает ее. Самые кончики пальцев и правда совсем чуть-чуть испачканы в крови, но ее так мало, что она даже выглядит скорее оранжевой, чем красной. Абсолютно ничего серьезного: если бы Гониль не сказал, то Сынмин бы и вовсе не заметил. — Голова кружится? — спрашивает Гониль, обхватывая его лицо ладонями и заставляя честно посмотреть в глаза. — Все нормально, — отвечает Сынмин, мягко улыбаясь. Волнения на лице Гониля меньше не становится ни на грамм, хотя Сынмин держится достаточно уверенно, чтобы он поверил в его слова. — Нужно обработать, — говорит он, на что Сынмин только недовольно дует губы. Гониль делает шаг вперед, вынуждая его упереться поясницей в стиральную машинку позади. — Садись, — командует он, и Сынмин, снова вздыхая, поддается и запрыгивает на стиралку, стараясь не уронить ничего из того, что на ней стоит. Бесчисленным разноцветным тюбикам, которыми он, по-видимому, метит территорию, приходится посторониться. Гониль открывает противную дверцу противного шкафчика противного зеленого цвета и роется там, пока Сынмин слабо болтает ногами в воздухе и цепляется взглядом за свое отражение в узком зеркале прямо напротив. Может быть, зрение его подводит, но крови на своем лице он не наблюдает от слова совсем. Гониль — со всем необходимым, конечно же, — встает между слегка разведенных ног, бросая пачку пластырей на поверхность стиральной машинки. Сынмин практически не смотрит на то, как он мочит перекисью водорода ватный диск, вместо этого предпочтя внимательно изучать взглядом его сосредоточенное лицо. Кажется, даже складка между бровями залегла. Разве все настолько плохо? Холодная влажная ватка осторожно касается кожи чуть выше брови. Гониль аккуратно обрабатывает ссадину, которая начинает неприятно пощипывать, но Сынмин ни на секунду не меняется в лице, продолжая смотреть ему точно в глаза. Гониль подхватывает брошенную пачку и достает оттуда один пластырь. Защитная бумажка оказывается скомканной в его руке, и нарисованный котенок смотрит на Сынмина своими глазенками-точками, заглядывая прямо в душу — от лица Гониля, естественно. Он лепит дурацкий детский пластырь, пряча под ним расшибленное местечко, и наконец заканчивает со своей ритуальной процессией, упираясь руками в край стиральной машинки по обе стороны от бедер Сынмина. Теперь он смотрит ему в глаза, выискивая малейшие признаки того, что Сынмину больно, но их он там, к счастью или к сожалению, точно не найдет. — Поцелуешь, чтобы не болело? — улыбаясь одним уголком губ, спрашивает Сынмин. Чуть утихомирившаяся паника вновь вспыхивает на лице Гониля. — Все-таки болит? — разочарованно произносит он и зарывается пальцами в жесткие медные локоны на чужом затылке, мягко поглаживая и чуть надавливая, заставляя Сынмина склонить голову, чтобы губами дотянуться до рисованного кота на пластыре. — Хён, я не фарфоровая кукла, от одного синяка не сломаюсь, — бубнит Сынмин, принимая практически родительский поцелуй. — Это ты скорее отъедешь со своей поясницей. Он завороженно наблюдает, как страх и обеспокоенность наконец покидают Гониля и сменяются чувствами более привычными и более родными. Хотя Гониль беспокоится так часто, что это выражение на его лице — практически базовое. В любом случае, Сынмину куда больше нравится, когда он подхватывает его глупые подтрунивания насчет возраста, изображает карикатурную обиду и шутит в ответ. — Я записался к остеопату! — дуясь, восклицает Гониль. — Ну вот и славно, скоро вернешь себе молодость, — подхихикивает Сынмин и кладет руки на его плечи. — Не такой уж я и старый, — приговаривает Гониль, точно самый настоящий дед. Сынмин прыскает, чтобы в следующую же секунду состроить извиняющуюся мордашку. — Прости, мне очень жаль за свои слова, — тихо говорит он, склоняясь ближе. — Я могу как-то загладить свою вину? Гониль целует первым, мимолетно и по-детски касаясь его губ. Сынмину бы хотелось большего, но он все равно не может сдержать лезущей наружу глупой улыбки. — Постарайся больше не калечиться, — шепотом говорит Гониль и снова поглаживает по затылку, спускаясь чуть ниже — туда, где волосы совсем короткие, а кожа ужасно чувствительная и вмиг покрывается мурашками от легких касаний. — Я же не специально! — возражает Сынмин, однако без капли того рвения, что обычно кипит в нем мелкими пузырями. Он прикрывает глаза, наслаждаясь лаской, от которой приятные волны расползаются по всему телу. — К тому же, шрамы украшают мужчину, — продолжает он. — Даже если это оттого, что он забыл про существование шкафа и ебнулся об него головой. Когда Сынмин чуть приоткрывает глаза, Гониль ярко улыбается и тихо смеется — этот смех, который обычно был причиной тысячи и одной шутки, сейчас искрит под кожей и отдается каким-то нездоровым покалыванием в грудной клетке. Сынмин смотрит на наконец-то радостное лицо, задерживая дыхание, и пальцы на ногах подгибаются сами собой, а слюна во рту становится слишком вязкой. — Можно я тебе отсосу? — спрашивает он, с трудом сглатывая и чувствуя, как щеки от этого раскаляются до предела. Улыбка сползает с лица Гониля, и теперь он хмурит брови. От его тяжелеющего взгляда пробирает дрожь и Сынмину становится стыдно втройне. — В ванной? — щурится Гониль, явно не уверенный в этой затее от начала и до конца. — Твоя квартира. Могу хоть на кухне, хоть на балконе. С черными глазами напротив держать зрительный контакт становится совсем невозможно, и Сынмин опускает голову, чувствуя, как от этого рука Гониля ворошит его волосы и оказывается на макушке, а мягкий ободок с бантиком на верхушке чуть съезжает со своего места. — Я определенно не понимаю современную молодежь, — высокопарно изрекает Гониль. — Ты правда этого хочешь? Сынмин коротко кивает, все еще не поднимая взгляда и удерживая себя от комментариев о том, насколько сильно ему этого хочется. — Ладно. Хорошо, — проговаривает Гониль, четко отрезая слова. — Ты, эм, можешь это сделать. Сынмин спрыгивает со стиральной машинки, как только ему дают зеленый свет. Он меняет их положение, осторожно разворачивая их, словно в танце, и теперь Гониль упирается поясницей в панель. Гониль чуть ниже — его вздохи касаются губ, но задерживаются там ненадолго, потому что спустя буквально пару секунд колени Сынмина впиваются в хлюпающий резиновый коврик. Он сырой, холодный, абсолютно противный, твердый пол под ним ощущается слишком четко, но Сынмин не обращает на это внимания, протягивая дрожащие руки к резинке домашних штанов. Это не первый раз, но Сынмин волнуется, как в первый, — на всякий случай. Штаны вместе с нижним бельем оказываются приспущенными до колен. Сынмин сплевывает себе на ладонь и оборачивает ее вокруг еще мягкого члена, медленно надрачивая. Вторую руку он запускает себе в шорты и выдыхает сквозь зубы, наконец-то сжимая себя в кулаке. Все-таки иногда кажется, что четыре года разницы дают слишком большой буст, потому что в свои двадцать три Сынмин все еще заводится с полуслова, как подросток, а Гониль в двадцать семь, напротив… слишком часто заставляет его быть нетерпеливым и изнывающим. В любом случае, Сынмин не жалуется. Ему нравятся долгие прелюдии, от которых краснеют уши. Ему нравится прилагать… некоторые усилия, чтобы завести Гониля. Член в руке становится чуть тверже, дыхание сверху — тяжелее. Сынмин подается вперед и ловит губами головку, прикрывая глаза. Солоноватый привкус на языке отдается резкой волной искр вдоль позвоночника. Рука до болезненного медленно скользит по собственному возбуждению и заставляет не то проскулить, не то простонать. Сынмин слышит, как Гониль тихо матерится сквозь зубы и вцепляется руками в край стиральной машинки. Она стучит о стену, а низкий стон оседает где-то на мокром ковре прямо у коленей. Сынмину нравится быть его первопричиной. Он берет глубже, помогая себе рукой, и просто старается, обводя языком каждую вену. Иногда от Гониля можно услышать похвалу, — это, в принципе, самая кинковая вещь, доносящаяся из его рта, — но сейчас Сынмин даже не рассчитывает услышать «умница» или «хороший мальчик», потому что Гониль настолько поглощен самоконтролем, что вряд ли снизойдет до парочки слов, от которых у Сынмина обычно дергается член и поджимаются все внутренности. Так что сегодня старается он абсолютно безвозмездно. Пальцы Гониля скользят по стиральной машинке с ужасным скрипом, и Сынмин выпускает член изо рта, пытаясь отдышаться. Ему не нравится, что эти пальцы сейчас находятся там и сжимают бездушный пластик, поэтому он осторожно дотрагивается до руки Гониля, пачкая ее в естественной смазке, и тянет к своей голове. Ладонь ложится неуверенно, практически неосязаемо, но это больше, чем ничего, поэтому Сынмин возвращается к начатому. Он с жадностью и слезами на глазах глотает член до самого конца: головка упирается в стенку горла и проскальзывает дальше. Сынмин просто забывает дышать, утыкаясь носом в пах и до боли сжимая собственный член. Тяжесть на языке, саднящее чувство в горле, перекрывающееся дыхание и острое возбуждение нравятся ему до трясущихся коленок. Рука Гониля продолжает невесомо лежать на его макушке, но Сынмин позволяет себе мысль, что сейчас он крепко хватает его за волосы и не дает отстраниться. От этого становится определенно жарче и влажнее. Сынмин двигает головой в быстром ритме, оставляя внутри лишь головку и снова опускаясь до конца. Как если бы Гониль в открытую использовал его рот. Сынмин хнычет, нажимая большим пальцем под головкой своего члена и повторяя это действие языком. Ему хватает совсем чуть-чуть сжавшейся в волосах и пытающейся оттянуть его от себя руки, чтобы кончить и не поддаваться, позволив горячей сперме стянуть его горло. Он глотает все до последней капли, вылизывает уже обмякающий член, будто его кто-то заставляет это делать. Но на деле, конечно же, его никто даже не просит об этом. Сынмин прижимается лбом к бедру Гониля и хрипло дышит. Рука выскальзывает из шортов, и он бездумно пялится на белесые нити, висящие между пальцами. Вот блять. Он снова кончил, представляя себе что-то, чего, очевидно, никогда не произойдет в жизни. Нет, в плане, его все еще могут грубо трахнуть в рот, но вряд ли это сделает Гониль. А, состоя с ним в отношениях, Сынмин все-таки хочет, чтобы это сделал именно он. — Все хорошо? — тихо спрашивает Гониль. Да, Гониль определенно никогда этого не сделает. Сынмин отрывается от его бедра и смотрит вверх, ему в глаза. Кажется, что одного этого взгляда должно хватить, чтобы Гониль получил ответ на свой вопрос, но для верности Сынмин размашисто лижет перепачканную ладонь. Собственная сперма на вкус еще хуже, — все-таки нужно пить поменьше кофе — но ему важен скорее сам факт, что он это делает, а неприятный горький осадок, застрявший в горле, он готов перетерпеть. Гониль спускает руку с его макушки на щеку и проводит большим пальцем под глазом, вытирая проступившие слезы. — Не обязательно было… — вздыхает он. Сынмин поднимается с колен. Ноги с трудом разгибаются, а на коже отпечатком остается ребристый узор ковра, но это совсем его не волнует. Он упирается руками по обе стороны от гонилевых бедер, прижимаясь к нему грудью, и смазанно целует в губы, прежде чем тот успевает хоть что-то сообразить. — Христа ради, — сипит Гониль, отворачиваясь. — Ну, хён, — хрипло тянет Сынмин. Он смеется, теперь атакуя поцелуями будто специально для этого подставленную щеку, а Гониль лишь в очередной раз разочарованно вздыхает. — Горло болит? — строго спрашивает он. Сынмин спускается ниже и оставляет поцелуй под его ухом. — Все нормально, правда, — шепчет он. — Не надо за меня беспокоиться. — Я не могу за тебя не беспокоиться, — все так же строго продолжает Гониль. — Побрызгай горло, а то еще инфекцию занесешь. И сегодня без виски, чтобы не раздражать слизистую лишний раз! — Как скажешь, папочка, — передразнивает Сынмин, надутыми от нарочно преувеличенной обиды губами соприкасаясь с линией челюсти. Немного колется — одна из немногих вещей в мужчинах, которые одновременно и раздражают до усрачки, и являются тем недостающим кусочком пазла, который Сынмин не мог сыскать в девушках. — Я всего лишь хотел сделать тебе приятно, а ты за это лишаешь меня последней радости в жизни. — Сынмин-а, если твоя последняя радость в жизни — это алкоголь, то, боюсь, нам нужно сходить к… Сынмин не находит ничего лучше, чем поцеловать его и заставить замолчать. Иногда чрезмерная заботливость Гониля бесит настолько, что глаза закатываются вовнутрь и, кажется, способны увидеть в деталях все содержимое черепной коробки. Сынмин ни в коем случае не считает его заботу чем-то плохим — наоборот, именно из-за нее он втрескался в Гониля по уши, но все-таки слишком большая разница между контейнерами с едой и страхом причинить малейший вред во время секса. Куда большей заботой будет, если Гониль перестанет сдерживаться и наконец-то хорошенько его трахнет. Да и афтеркер еще никто не отменял. Но нет: Гониль с ним обращается и правда как с фарфоровой куклой, непременно самой красивой и дорогой в коллекции, на которую и дышать-то страшно — вдруг от неосторожного вздоха покроется паутиной трещин и превратится в никому не нужные осколки. Сынмину нравится ощущать себя фарфоровой куклой, стоящей за стеклом в гостиной Гониля, но только тогда, когда дело касается внимательных подарков, метящих точно в цель комплиментов, осторожных свиданий и сонных завтраков. Но секс? Пожалуйста, избавьте. Сынмин думал, что такой контраст имеет место быть, но оказалось, что заботливость Гониля не покидает его и в постели. Сынмин правда думал, что такой мужчина, как Гониль, не будет даже ничего спрашивать и просто возьмет, что хочет, но оказалось, что он повелся на обертку. Нет, в смысле, духовный мир Гониля ему, конечно же, очень нравится, даже со всеми религиозными заскоками при очевидной гомосексуальности, но Сынмин привык оценивать в первую очередь глазами. А глаза его видели сильные руки, которые могли бы запросто вжать его в кровать, диван, стол, стену, пол или любое другое место, которое захочет их обладатель. Глаза его видели накаченную грудь, обтянутую строгой рубашкой, и галстук от Dior, стоящий примерно как двенадцать его стипендий. Глаза его видели мужчину, которому не нужно спрашивать и которому он мог позволить сделать с собой все, что тот захочет. Сынмин все еще позволяет, но не говорит об этом, а Гониль как-то и не стремится взять его без нежностей и тщательной подготовки. У Сынмина столько бывших, которые рядом с Гонилем кажутся просто абсолютным ничем, — его одногруппник, тощий и угловатый; парниша из кофейни напротив университета, с круглыми милыми щечками; староста другой группы с потока, который в детстве явно кушал маловато каши; горе-звезда из музыкального клуба, которого отчислили за неуспеваемость еще год назад. Никто из них и рядом не стоял с Гонилем, но все они позволяли себе быть хоть капельку грубыми в постели. Сынмин честно не понимает, как так вообще получилось. Вряд ли в этом виновата разница в возрасте: четыре года — это слишком мало, чтобы называть Гониля человеком старой закалки, который считает извращением все, кроме стандартной миссионерской при выключенном свете. Но он, кажется, действительно так считает, и рядом с ним Сынмин себя ощущает слишком грязным и испорченным. Настолько, что стыдится рассказать о своих желаниях. Гониль — понимающий, эмпатичный и желающий ему всего самого хорошего партнер. Разговор про сексуальный аспект их отношений не должен быть чем-то странным. С Гонилем это что-то само собой разумеющееся. Он обязательно выслушает и попытается прийти к компромиссу. Но Сынмину до невозможного стыдно говорить ему, что его что-то не устраивает. Серьезно, он и мечтать не мог о том, что кто-то вроде Гониля положит на него глаз, да и нежный секс — по существу, не так уж и плохо… Но одна только мысль, что все его влажные фантазии сконцентрированы в одном конкретном человеке, делает Сынмину очень плохо. Нежный секс — безусловно, очень хорошо, и иногда он необходим, как глоток свежего воздуха. Например, по утрам. Или… Нет, все-таки только по утрам. По вечерам, особенно в конце рабочей недели, грубый будет куда лучше. Учитывая плотные бицепсы Гониля, на которые Сынмин обдрачивается уже которую неделю, — он будет намного лучше. Сынмин и представить себе не мог, что, состоя в отношениях, будет так много дрочить. Практика, в общем-то, совершенно нормальная, но так часто — впервые. Оттого и ощущается слишком странно. Будь Гониль какой-нибудь недоступной знаменитостью — тогда окей. Но вот он здесь, под боком, вполне себе реальный, вполне себе доступный и вполне себе трахается с ним по вечерам три раза в неделю, как по гребаному расписанию. Если, конечно же, не случается подобных казусов, инициатором которых является Сынмин, потому что у Гониля все всегда идет по четкому плану. Четкие планы Сынмин считает до омерзения скучными. Четкие планы Гониля он выучил наизусть, и теперь они отскакивают у него от зубов. Долгие поцелуи в губы, плавно спускающиеся к шее. Затем — легкие поглаживания по животу и бокам. После — стянутые к лодыжкам боксеры и выдавленная на пальцы смазка. Медленные движения вокруг члена, которые никогда не ускоряются и от которых бедра нетерпеливо вздымаются вверх. Ласки, тягуче спускающиеся ниже и оставляющие за собой холодеющие следы лубриканта. Растяжка, долгая и тщательная, до четырех пальцев и недовольных похныкиваний. Член, не очень длинный, но толстый, с крупной головкой, которая так хорошо попадает по простате. Неторопливые толчки, мягкая хватка на бедрах. «Быстрее» и «Грубее», которые застревают в горле и не вырываются наружу из-за чувства стыда, разъедающего щеки. Слабые постанывания, разметавшиеся по подушке волосы, сиплое дыхание. И чертовы фантазии. Что-то подсказывает Сынмину, что последний пункт в планы Гониля никак не вписывается. Что-то подсказывает Сынмину, что он должен наслаждаться тем, что ему дают, а не думать о чем-то определенно менее духовном и более греховном. Гониль себе такое не позволит. Он же прилежный прихожанин! Который, вразрез святому писанию, предпочитает трахать мальчиков, а не девочек, но не суть. Да даже не в церкви дело: Гониль добрый, мягкий, осторожный. Идеальный мужчина, словом. Который не может на сто процентов удовлетворить желания и потребности Сынмина. А Сынмин, в свою очередь, не может прямо сказать ему об этом. Он считал себя человеком без стыда и совести: в легкую огрызался на преподавателей, позволял себе язвить клиентам, когда работал в той кофейне напротив университета, всегда прямо говорил о своих желаниях партнерам и, вообще-то, был любителем грязных разговорчиков. Как оказалось, стыд он все-таки способен испытывать, но только перед одним-единственным человеком. Этот стыд, пусть и зачастую неразрывно связан с играющим под ребрами возбуждением, все-таки сильно мешает ему просто озвучить свои желания и что-то изменить. А изменить что-то ему ужасно хочется. Особенно сильно после того, как он в очередной раз пачкает липкой спермой свой живот. Неважно — сжимаясь на толстом члене Гониля или в отчаянии вставляя в себя пальцы по самые костяшки. Следующее утро не становится исключением, даже несмотря на то, что Сынмина все еще клонит в сон. Он на грани сознания — оттого полностью упасть в свои мысли и расшибиться о них намного проще, чем обычно. Он с легкой улыбкой на губах принимает поцелуи и крепче прижимается к Гонилю. Сынмин впускает его язык в свой рот и неторопливо отвечает, растекаясь в сильных руках. Сынмин прекрасно знает правила: с проникновением по утрам Гониль позволяет себе крайне редко. Обычно они обходятся только руками и ленивыми поцелуями. Полноценный секс, а не неторопливая дрочка — сродни празднику, потому что Гониль трахает его только по выходным — по выходным Сынмина, конечно же: это его заднице потом страдать весь оставшийся день, а не заднице Гониля. Через полтора часа у Сынмина пары, и они оба об этом знают. Но ему все равно хочется до сбившегося дыхания и трясущихся рук. Не так уж и сильно потом все болит — головная боль от жужжания преподавателей, в любом случае, раздражает его куда больше. Руки Гониля спускаются ниже, заползая под широкую футболку, горячими касаниями обжигают поясницу и заставляют тихо простонать. По ткани нижнего белья расползается мокрое пятно и давит на чувствительную головку. Сынмин неосознанно двигает бедрами и трется пахом о пах Гониля. Он ощущает его твердое возбуждение, и оттого хочется только больше. — Хён, хён, — плаксиво зовет он. — Можно?.. Пожалуйста?.. — Что такое, крошка? — доносится хрипловатый голос над ухом. Сынмин стонет в сжатые губы, утыкаясь лицом в крепкое плечо и сильнее прижимаясь к Гонилю бедрами. От возбуждения уже и правда подрагивают руки: такое обращение становится крайней точкой. Крошка. Крошка. Сынмин сыпется, потому что быть крошкой под ногами Гониля — это именно то, в чем он так отчаянно нуждается, это именно то, чего он так сильно хочет. Он хочет, чтобы Гониль, черт его возьми, просто наступил на него, размазал по полу и полностью уничтожил. Гониль оттягивает резинку его боксеров и заползает руками под ткань, мягко оглаживая ягодицы и чуть их сжимая. — Хён, — снова хнычет Сынмин. — Я хочу тебя, пожалуйста. Щеки и уши горят жарким огнем, сердце громким гулом отдается в ушах. Сынмин довольно близок к тому, чтобы кончить от легкого фроттажа, полностью отдаваясь мыслям об этом позорном прозвище и руках, с силой сжимающихся на его шее, но он не хочет заканчивать так просто. Одна из рук Гониля скользит по его бедру и оказывается сомкнутой кольцом на члене. Сынмин горячо выдыхает, поджимая пальцы на ногах, и делает все возможное, чтобы не начать толкаться в кулак в быстром темпе, вопреки сильному желанию. Сынмин чувствует себя ужасно, потому что никак не может сформулировать свою просьбу так, чтобы он мог просто ее произнести. Все звучит слишком пошло, слишком грязно — а разве просьба такого характера может звучать иначе? Он не может выдавить из себя эти слова, и кажется, что действовать будет намного проще, чем просить. Тело, разморенное, плохо его слушается, когда он перекидывает ногу через бедра Гониля и упирается стремительно слабеющими руками ему в грудь. Мышцы под пальцами твердые и такие приятные, что Сынмин совершенно не специально снова думает о том, как сильно Гониль мог бы его сжать и заставить задыхаться под собой. Сынмин опускает голову и переводит дыхание, когда стимуляция пропадает и ладони Гониля оказываются мягко лежать на его бедрах. Он не спеша поглаживает молочную кожу, не впиваясь в нее пальцами до белеющих пятен, хотя Сынмину очень хочется, чтобы он так сделал. Он пытается дотянуться до смазки, стоящей на самом видном, блять, месте, но ему не хватает совсем чуть-чуть, чтобы ухватиться за маленькую баночку, и Сынмин сдается. Гониль смотрит на него странным взглядом, когда он старательно вылизывает свои пальцы, смачивая их вязкой слюной, и заводит руку за спину. Сынмин жмурится — не оттого, что мокрые пальцы касаются входа, а оттого, что Гониль смотрит на него этим странным взглядом, будто он сказал какую-то совершенно глупую ерунду. Пальцы двигаются быстро и грубо — больше для того, чтобы смазать, а не для того, чтобы растянуть. Сынмин не видит смысла тратить на это время. Ровно как и на то, чтобы встать и взять смазку, а не измываться над собой. Он достает пальцы, выдыхая через рот, и открывает глаза, сразу же опуская взгляд, избегая прямого контакта с Гонилем. Сынмин тянет его боксеры вниз, освобождая твердый член, сплевывает на ладонь и размазывает слюну по чужому возбуждению. Грудь под пальцами начинает вздыматься активнее, чужое — да и собственное тоже — дыхание становится глубже. Сынмин, придерживая член, приставляет головку к колечку мышц. — Что ты… — вырывается у Гониля, прежде чем Сынмин насаживается на его член. Гониль с силой закусывает нижнюю губу, откидывая голову назад на подушку и не может довершить свой вопрос. Сынмин сам чувствует, насколько туго сжимается вокруг него, насколько сухими выходят движения. Все настолько чересчур, что Гониль все-таки впивается в его бедра пальцами и низко стонет. Сынмину настолько плохо, что хорошо. Он насаживается до самого конца и останавливается, чтобы совсем немного привыкнуть и перевести дыхание. Без должной растяжки член Гониля кажется просто огромным, но Сынмину нравится это распирающее чувство, от которого задница горит так же сильно, как и щеки. Гониль его нахуй пришибет за такое пренебрежение собственным состоянием. Гониль… его… пришибет… Сынмин осторожно приподнимает бедра — член выходит очень неохотно, а практически полное отсутствие смазки делает возможный размах движений крайне ограниченным. — Сынмин-и, — хрипло зовет его Гониль. — Что ты делаешь?.. Сынмин тихо стонет, снова опускаясь. Руки дрожат, бедра дрожат. У него нет сил, он хочет, чтобы Гониль взял инициативу в свои руки и втрахал его в кровать до закатывающихся глаз, но он этого не сделает. Сынмин знает наверняка: даже сейчас, когда он такой слабый и беззащитный сидит на нем верхом, Гониль сдерживается, хватается за его бедра, но не толкается навстречу, хотя может. Черт, он может не просто толкаться навстречу, он может завалить его на спину и трахнуть так сильно, как ему этого хочется, но он держится. Он может быть грубым до слез, он может сжать руку на его шее, он может оставить звонкий шлепок на его заднице, он может… Сынмин задыхается, продолжая слабые движения. Головка члена удачно проезжается по простате — от этого дрожь расползается по позвоночнику, заставляя выгнуться, а к легким прилипает невероятно острое возбуждение. Пальцы Гониля продолжают оставлять смертельно-белые следы под тазовыми косточками. Слезы собираются в глазах сами собой, и Сынмин несдержанно всхлипывает, чувствуя, что он буквально разваливается на части от переполняющих его чувств. Он хватается за собственный член, размазывая предэякулят и потирая самое чувствительное местечко. Сынмин пытается и дальше двигать бедрами, но вскоре рука, упирающаяся Гонилю в грудь, предательски подгибается и он пластом падает вниз, вплотную прижимаясь к телу под собой. Сынмин пытается приподняться, но, когда ничего не выходит, обессиленно жмется лбом к груди Гониля, слабо толкается бедрами вперед и хнычет. Он чувствует, как сильно растягивается вокруг его члена. Он чувствует, как сильно Гониль сжимает свои руки на его бедрах. Он чувствует, как сильно это все доводит его до края. Слезы скатываются вниз по щекам, когда он еще раз потирает уздечку и ощущает, как стремительно приближается к оргазму. Пары движений хватает, чтобы перед глазами заискрили звезды, а горячая сперма перепачкала его руку и живот Гониля. Сынмин слезает с его члена, падая обратно на кровать, и торопливо надрачивает ему — Гониль тоже доходит быстро и кончает в его кулак с гортанным стоном. Сынмин глубоко дышит, глядя в высокий потолок, и едва-едва ощущает свое тело. — Пиздец, — слабо шепчет он. — Тотальный, — хрипло добавляет Гониль. Кровать чуть поскрипывает, постельное белье шелестит. Гониль тяжело вздыхает, когда кладет ладонь Сынмину на щеку и размазывает по ней соленые дорожки. — Сынмин-а, — строго начинает он. — Зачем? — Мне казалось, что тебе понравилось. — Так нельзя. Сынмин закатывает глаза и с трудом переворачивается на бок, чтобы оказаться с Гонилем лицом к лицу. — Тебе не понравилось? — спрашивает он, выгибая брови. Гониль в ответ цокает. — Тебе было больно, — говорит он. — Ты плачешь. — Блять, ты заебал, — недовольно вздыхает Сынмин. — Я плачу оттого, что мне хорошо. Прояснили? Гониль открывает рот, чтобы что-то ответить, но на всю комнату разносится песня, от резкости и громкости которой у Сынмина уши заворачиваются в рогалик. Гониль берет трубку и уходит на кухню, начиная свои супер-серьезные разговоры про бизнес и оставляя Сынмина в комнате совершенно одного. Он снова падает на спину, его голова утопает в мягкой подушке, а внутри черепушки звенят мысли. Что-то он сделал не так. Что-то он определенно сделал не так. Только вот что? Сынмин чувствует себя виноватым и еле сдерживается, чтобы не полезть на стенку от этого давящего чувства, но он совсем не понимает его причину. Сынмин вымученно стонет, сильнее вжимаясь головой в подушку. Что ему делать? Кажется, что Гониль теперь считает его полностью отбитым на голову. Кажется, что он ни черта не верит в то, что грубый секс вообще может хоть кому-то нравиться. Кажется, что… Нить мыслей обрывается, когда Сынмин слышит медленно приближающиеся шаги. Он полностью перепачканный в сперме, грязный, потный, все еще глубоко дышащий и плохо соображающий, но Гониль смотрит на него, как на восьмое чудо света, — всего на секунду, а после привычное волнение перекрывает всякое восхищение в его взгляде. — Ты как вообще, живой? — аккуратно спрашивает он, присаживаясь на край кровати. — Боже… Гониль осторожно дотрагивается кончиками пальцев до бедер, и Сынмин чувствует, как легкое покалывание расползается по всему телу от этого касания. — Боже, прости, я не хотел, — тихо шепчет Гониль. Сынмин, если честно, даже не понимает, к кому он обращается: к нему или непосредственно к Господу Богу. Возможно, к обоим в раз. — Все нормально, хён, — слабо отзывается Сынмин. — Сколько можно повторять? Я не стеклянный. И не фарфоровый. И не бумажный. Гониль, кажется, пребывает на своей волне и совершенно его не слушает, лишь обеспокоенно разглядывая следы на тонкой коже. От такого пристального внимания Сынмину практически стыдно — он не уверен, что там и правда есть что-то настолько страшное, чтобы Гониль так переживал. Скорее всего, просто отпечатки, которые полностью сойдут к вечеру или превратятся в полупрозрачные синяки. Может быть, от сильного давления там появилась парочка красных точек, которые тоже не должны слишком сильно его страшить. На самом деле, больше стыдно оттого, что он все еще полуобнаженный и грязный, чем оттого, что ссадины Сынмина не заслуживают такого внимания. Он должен признать. — Намажу тебя кремом после душа, хорошо? Сынмин вздыхает, ищет на лице Гониля признаки неудавшейся шутки, но, к сожалению, видит на нем только неподдельную искренность и беспокойство. Гониль перестает оглядывать его бедра и теперь заглядывает в глаза, откровенно давя Сынмину на болезненные педали и заставляя испытывать гложущее чувство вины. — Хорошо-хорошо. Что угодно. Хоть… «…трахай во второй раз, я не против» с губ так и не слетает: Сынмин прикусывает язык и краснеет до корней волос, вымученно выпуская весь воздух из легких. — Может, дома сегодня останешься? — мягко предлагает Гониль. — Все нормально, — повторяет Сынмин с нажимом. — Мне нельзя пропускать. Так бы я с удовольствием, конечно. Но не потому что у меня отваливается задница, а потому что меня эта учеба уже затрахала. — Хорошо, — со вздохом соглашается Гониль. — Мне через полчаса нужно съездить посмотреть новое помещение под аренду. Тебя подвезти? — Не надо. — Сынмин качает головой. — Мне к третьей. Гониль снова вздыхает. — Тогда иди в душ, — говорит он. — Или тебе помочь? — Боюсь, если ты мне поможешь, потом придется помогать с другой проблемой, — прыскает Сынмин и наконец привстает, опираясь на руки. Тело его, очевидно, очень сильно против этой затеи и тянет его обратно в мягкую постель, но он сопротивляется этому порыву, как может. — Извращенец, — говорит Гониль, закатывая глаза, но улыбаясь. — Есть момент, — мурлычет Сынмин и ластится ближе к нему. Он легко чмокает Гониля в губы, прежде чем встать на ноги. Чувство, что он сделал что-то не так, наконец притупляется, хоть и все еще остается рядом. Помыться он старается как можно быстрее, чтобы не задерживать Гониля, но все-таки не может отказать себе в удовольствии рассмотреть свои бедра в зеркале. Ничего, за что Гонилю следовало бы извиняться, он не находит, зато любовно оглядывает следы, оставшиеся на коже. Оставались бы они там почаще… Сынмин натягивает футболку (не свою, конечно же, зачем ему своя в квартире Гониля?) и накидывает пушистое полотенце на плечи, выходя из ванной. Холодный воздух мажет по коже и невольно пускает мурашки вниз по спине. Капелька воды скатывается по шее, и Сынмин резкими движениями сушит волосы, заходя в комнату. У Гониля уже все схвачено: постель чистая, сам он — тоже, в одной из своих дорогих рубашек, а рядом с ним на кровати валяется маленький тюбик лечебного средства. Сынмин шумно выдыхает и залезает к нему на колени, не найдя варианта получше. Он обхватывает его за шею руками и прижимается лбом к плечу. — Давай я просто обработаю твои бедра и поеду, хорошо? — спрашивает Гониль. — Я тороплюсь. Сынмин тихо угукает и приподнимает края футболки, обнажая карамельные бедра. Гониль быстро подхватывает тюбик, выдавливая немного себе на руку. Мазь кажется ужасно холодной, когда пальцы касаются поврежденной кожи, втирая в нее средство, и Сынмин невольно дергается. Если честно, это вообще первый раз, когда кто-то обрабатывает ему синяки. Он просто не считает это чем-то страшным, что требует такой тщательной заботы. Как и большинство людей, в принципе. Но если это успокоит Гониля — тогда Бога ради, пусть хоть всего его с ног до головы намажет этой мазью. Странное чувство возвращается вновь, когда Сынмин, следуя взгляду Гониля, спрятавшемуся за сведенными бровями, смотрит вниз на его ладони, старающиеся распределить средство по коже как можно ласковее. — Простишь дурака? — шепчет Сынмин, когда мягкие втирания прекращаются. Он не знает, за что просит прощения, но за что-то ему определенно стоит извиниться — как минимум, чтобы удавить чувство в собственной груди и убедиться, что все в порядке. — Это ты меня прощать должен, — вздыхает Гониль, легко целуя его в нос. — Прощаешь? — Прощаю. Сынмин ярко улыбается и принимается целовать пухловатые щеки. Гониль смеется, слегка придерживая его за талию, чтобы тот не упал. — Ну все, все, крошка, мне нужно на работу, — говорит он, запуская руку во все еще влажные короткие волосы и мягко поглаживая кожу головы. — Отпустишь? — Мм, не-а, — отвечает Сынмин, растягивая губы в улыбке. Он клюет Гониля в губы несколько раз, прежде чем слезает с его колен и навзничь падает рядом на кровать, подгибая ноги. Гониль встает, его взгляд на секунду опускается ниже — туда, где подол не скрывает голой кожи. Сынмин сводит колени вместе, оттягивая край футболки вниз и пытаясь спрятаться за ней, будто он стыдится своего положения. Но своего положения он ничуть не стыдится — наоборот, оно ему нравится до расползающихся по позвоночнику импульсов. — Боже, еще и колени протер, — разочарованно проговаривает Гониль, кладя теплую ладонь ему под коленку. — Намажь обязательно, хорошо? Сынмин дует губы, но легко кивает в ответ. — Вот это. — Гониль подхватывает небольшую коробочку с прикроватной тумбы и всучает ее Сынмину. — Заживляющее. Для твоей… Гониль вдруг поджимает губы и не может договорить предложение до конца. Сынмин шумно вдыхает, подцепляет язычок крышки, переворачивая коробку, и увесистый тюбик выскальзывает из нее ему на ладонь. Он неверяще крутит его в руках, после переводя взгляд на Гониля, который все еще выглядит достаточно уверенным в том, что он делает. Сынмин бы не был так уверен на его месте. — …Для моей узкой задницы? — срывающимся шепотом уточняет он. Гониль кивает, и Сынмин щелкает пластмассовой крышкой тюбика. Приятного фруктового или ягодного запаха, как это бывает с ароматизированной смазкой, по комнате не разносится — только легкий медицинский флер. — И что мне с этим делать? — А что делают с кремами? — встречным вопросом отвечает Гониль и чуть приподнимает брови. Сынмин кривит губы, выдавливает этот чудо-препарат и скользит рукой между своих бедер, прижимаясь пальцами к растраханной дырке и оглаживая ее по кругу. — Так? — спрашивает он, так же, как и Гониль ранее, приподнимая брови. Гониль слышно сглатывает, вновь опуская взгляд туда, где Сынмин творит очевидные непотребства со своим телом. — Еще вовнутрь. — Вовнутрь? — глупо повторяет за ним Сынмин. Он давит пальцами сильнее, и мышцы поддаются, впуская внутрь. Сынмин растягивает губы в идеально ровной «о» и не отводит взгляда от Гониля, когда медленно гладит стенки изнутри. — Перестань делать это таким сексуальным, — цыкает Гониль. — У меня в заднице пальцы, как это может быть не сексуальным? — ухмыляется Сынмин и тут же прерывается на хлипкий стон, когда сам же с силой давит себе на простату. Гониль качает головой, на прощание оставляет поцелуй у него под коленкой и уходит — с Сынмином он никогда не прощается словами. Сынмин вздыхает, расслабляясь и вынимая из себя пальцы, когда входная дверь хлопает и закрывается. В теле играется легкое возбуждение, и это, если честно, уже немного подбешивает — то, как он постоянно заводится с полуоборота, будто ему все еще шестнадцать. Главное, что не сильно, и сейчас он может игнорировать это. Наверное. Рука сама собой снова тянется вниз, но Сынмин одергивает себя и тихо подвывает. Невыносимо. Нет, он не будет дрочить спустя меньше часа после секса со своим парнем. Он не будет. Мягкое вельветовое покрывало комкается под ногами, когда Сынмин с силой сжимает пальцы и отчаянно борется со своим липким желанием. Нужно что-то менять. Сынмин не знает как. Он точно знает, чего ему не хватает, но не знает, как ему это получить, как ему заставить Гониля сделать это, возможно, переступив через какие-то свои внутренние установки и причинив Сынмину — в его понимании — боль. Физически Гониль на это вполне способен, но вот морально… Сынмин правда не знает, как попросить Гониля быть с ним грубее и перестать беспокоиться о краснеющих коленках, потому что это, блять, абсолютно нормально и он не умрет оттого, что Гониль оставит слабые следы на его бедрах. Он не умрет оттого, что Гониль кончит ему глубоко в горло. Он не умрет оттого, что Гониль вдавит его в кровать и грубо возьмет. Он, блять, не умрет. Только если скончается. Тупая шутка, но на другие сейчас Сынмин просто не способен. Надо как-то… Сынмин с шумом втягивает воздух и подрывается с кровати, когда внезапное осознание нагоняет его и переезжает многотонным поездом на огромной скорости. Он не может поговорить с Гонилем, значит, нужно сделать так, чтобы он понял все без разговоров. А чтобы он понял все без разговоров, нужно ткнуть его в это лицом. Сынмину все равно будет стыдно, но хотя бы не придется говорить словами через рот. План в голове созревает такой, что Сынмин себя чувствует сценаристом тупых мелодрам, крутящихся по телевизору в пятницу вечером. Ну, Гонилю они вроде как нравятся. Под градусом и не такое сойдет. Пить Сынмин, однако, не собирается — не лучшая идея перед учебой, хоть иногда и кажется, что к некоторым преподавателям лучше трезвым не ходить. Он надеется на свою природную отвагу, надеется не струсить в последний момент, потому что попытаться стоит. Если Гониль не поймет, то он, по крайней мере, не раздует из мухи слона и не устроит глупый скандал на ровном месте. А если поймет… Крышка ноутбука открывается, кнопки плавно продавливаются под пальцами. Фотография неба родного Сувона приветливо встречает Сынмина, но тут же скрывается за всплывающим окошком браузера. Сынмин ищет порно. Вот так, не прозаично, не поэтично, не романтично. Просто порно. Свое любимое, на которое он не раз со всхлипом кончал. Видеоролик, хоть и припрятан от посторонних глаз (чтобы не позориться перед преподавателями и одногруппниками в универе), находится под рукой, и Сынмину не составляет особого труда вновь отыскать его. Сынмин в предвкушении переминается с ноги на ногу, упираясь локтями в белоснежный стол, и перематывает видео к тому моменту, на котором он обычно начинал несдержанно хныкать и крепко сжимать бедра оттого, как сильно ему хотелось точно так же. Сейчас тоже хочется, но Сынмин не собирается заниматься самоудовлетворением и представлять, как это все с ним делает Гониль: держит скованным, до жути ограниченным в движениях, крепко хватает за таз и размашисто трахает лишь в свое удовольствие, не беспокоясь о его состоянии. Да… Хочется, конечно, пиздец. Но вместо влажных фантазий под хлюпающие звуки из динамиков ноутбука Сынмин захлопывает крышку и начинает неспешно собираться в универ. Растянутая футболка «Stray Kids» сменяется длинной клетчатой рубашкой — тоже гонилевой, а оттого Сынмин в ней тонет. Она отдает легким лесным ароматом его одеколона, и Сынмин вжимается носом в воротник, вдыхая поглубже. Внутренности сводит от одного только запаха. Сынмин и правда безбожно влюблен. Джинсы, к счастью или к сожалению, он надевает свои. Как бы ни хотелось укутаться полностью в одежду Гониля, его брюки Сынмину вряд ли подойдут, да и будет это слишком… навязчиво, наверное. Таскать рубашки — окей, но таскать брюки?.. Совсем другое дело. Так и не тронутая с выходных сумка с тетрадями оттягивает плечо. Ноутбук остается лежать аккурат на центре стола. Про свои протертые колени Сынмин справедливо забывает и звенит ключами, закрывая двери. Все готово. В универе Сынмин об этом забыть не может, но тянет вплоть до последней пары, потому что, во-первых, страшно, а во-вторых, он не уверен, вернулся ли Гониль уже домой. В итоге на часах 15:20, когда Сынмин наконец решается открыть диалог с ним, в нерешительности обводя глазами каждую живущую в нем букву и ногтем большого пальца проезжаясь по бортику силиконового чехла. Вы, 15:22 Хён-и, ты дома? Простое сообщение дается Сынмину с трудом, и он уже ловит осуждающий взгляд преподавательницы, старательно пряча телефон за баррикадой из сумки и чужих спин. Каждая минута ожидания отдается нервным постукиванием ноги. Сынмин кусает губы и заранее сгорает от стыда, хотя еще ничего не сделал. Ответ заставляет себя подождать и знатно понервничать.

Гониль, 15:24

Да

Что такое?

Тебя забрать?

Вы, 15:24 Нет! В смысле, у меня чс, мне нужна твоя помощь Я забыл презентацию перекинуть на флешку, можешь скинуть ее мне на почту? Да, я очень глупый и невнимательный, можешь отругать меня потом! На рабочем столе, там одна презентация Сынмин вдыхает поглубже, пальцы трясутся, но все-таки набирают сообщение, которое поставит окончательную точку в его плане. Вы, 15:25 Пароль на ноуте 1206 Все. Невозврат. Теперь Гониль откроет его ноутбук, и первым, с чем он столкнется, станут кадры из порно с бандажом. Никакая презентация Сынмину, разумеется, не нужна, но волнуется он так, будто через минуту ему выходить и показывать ее аудитории. Он мысленно готовится к тысяче вопросов из уст своего болтливого парня, но Гониль будто тянет кота за хвост и не пишет ровным счетом ничего. Сверху всплывает уведомление из приложения почты. Презентация. Тот самый документ с расширением PPTX, который — по легенде Сынмина — ему сейчас нужен до усрачки и который — на деле — был лишь прикрытием его истинных нужд. Хорошо. Гониль залез в его ноутбук и отыскал там презентацию, которую Сынмин сдавал еще в предыдущем семестре. Гониль залез в его ноутбук и неизбежно наткнулся на открытую вкладку Pornhub’а, но ничего не сказал. Хорошо. Возможно, Гониль просто не хочет отвлекать его от занятия и эта тысяча вопросов, к которой готовился Сынмин, ждет его дома. Вполне возможно. От этой возможности он жмурится, утыкаясь лбом в деревянный стол и сдавленно стонет. Продержаться с этой мыслью целую пару и еще несколько десятков минут в метро кажется непосильной задачей, но Сынмин старается, как может. Отвлечься на что-то другое — на тему лекции, на заполняющийся сообщениями чат одногруппников, даже на аромат одеколона Гониля — у него никак не получается, и он неминуемо возвращается к вопросу о том, что же его ждет дома. Варианты его дырявая черепушка подкидывает совершенно разные: начиная от серьезного разговора, заканчивая жарким сексом. О втором Сынмин старается не думать, хоть и устраивает эта опция его куда больше. Просто скрывать стояк в общественном месте довольно проблематично. Сынмин одновременно и до ужаса жаждет момента, когда переступит порог квартиры, и боится его до перерезающего запястья холода. Он и возбужден, и напуган. Странное сочетание — такое было разве что, когда у него был секс за хлипкой шторкой примерочной в одном из масс-маркетов. Сынмин этот опыт оценивает на троечку из десяти и повторять не стремится. Почему у него вдруг всплывают такие воспоминания, когда он сверлит взглядом входную дверь, Сынмин не знает. О подобном с Гонилем не может идти и речи, да и не то чтобы сильно хочется. Первостепенное желание у Сынмина другое, а секс в общественном месте — это просто не его кружка чая. Сынмин подтягивает лямку и прижимает сумку ближе к себе, будто в случае чего она сможет его защитить. Ключ трясется в холодных руках и с горем пополам вставляется в замочную скважину с пятого раза. Прихожая, ставшая для Сынмина намного роднее, чем комната в общежитии, приветствует его полутьмой и разъедающей пустотой. Сынмин щелкает выключателем сбоку от входа и тянет дверную ручку наверх, закрывая квартиру с шумным звуком. Сынмин задерживает дыхание и вслушивается в голос, доносящийся с кухни. Гониль, судя по всему, опять обсуждает свои важные дела с кем-то по телефону — Сынмин ни черта не понимает, кроме того, что Гониль находится в паре метров от него. Сынмин выскальзывает из своих кроссовок и оставляет их сиротливо стоять в окружении начищенных кожаных туфель. Он снова жмет сумку ближе к телу и осторожно ступает вперед по коридору, боясь каждого издаваемого им шороха, будто вор-домушник. Он выглядывает на кухню из-за угла, все еще прячась и опасаясь. Гониль стоит, зажав телефон между плечом и ухом, упираясь одним коленом в мягкую табуретку и записывая что-то то ли прямо на салфетке, то ли в блокноте — отсюда Сынмину не видно. Учитывая всю подноготную, он делает ставку на второе. На салфетках Гониль горазд писать разве что свой номер телефона, когда новая стопка визиток еще не напечатана. Сынмин залипает, как в первый раз, — на рельефные мышцы ног, на выточенный профиль, на руки, показывающиеся из-за коротких рукавов, на перекатистый голос. Сынмин так и не вслушивается в разговор, потому что, во-первых, это не его дело, а во-вторых, при всем желании разбираться во всех этих терминах у него нет никаких сил. Он на автомате пропускает мимо всю информацию, кроме нравящегося ему визуального образа и красивого голоса. А пока Гониль говорит не с Сынмином, в принципе не особо важно, что он сказал. Гониль раздраженно вздыхает, бросает телефон на стол перед собой и агрессивно чиркает ручкой. На Сынмина вдруг будто выливается ведро ледяной воды, и он выходит из состояния транса. Гониль, очевидно, злится, сжимая корни темных волос. Сынмин не знает, хочет ли он лезть ему под горячую руку, потому что совершенно непонятно, чем это обернется. Ему сложно представить, что Гониль переключит свою злость на него, сложно представить, что он на него сорвется, накричит, ударит. Сложно, но можно. И сильного отторжения эта мысль у Сынмина не вызывает. Глупо ссориться ему не хочется: это неприятно и обидно в любом случае, но вот если вопрос захватывает чисто физический аспект… Сынмин думает слишком долго — Гониль первым его замечает, поворачивая голову в сторону коридора. — Ох, ты вернулся, — говорит он уже абсолютно мягко и заботливо. Сынмин кивает, выдавливая из себя улыбку, и двигается вперед, прямиком до порога кухни. — Меня тут все арендодатель кошмарит, не обращай внимания, — продолжает Гониль, захлопывая маленький блокнот и замуровывая в нем ручку. — Прибыль за прошлый месяц сильно упала еще, но жить пока можно. Надо бы побольше финансов пиар-отделу выделить… Сынмин, поддаваясь желанию, идущему откуда-то глубоко изнутри, подходит вплотную, наконец оставляет в покое свою сумку, вместо этого одной рукой цепляясь за плечо Гониля, а второй — мягко проводя между бровей и разглаживая залегшую между ними складку. — Все будет хорошо, — почти неосознанно шепчет он. — Ты со всем справишься. Нужно только хмуриться поменьше, а то к тридцати уже весь в морщинах будешь, — хихикает он, быстро целуя Гониля в лоб. — Знаешь, я… я могу… Сынмин запинается, и комок встает поперек горла, мешая ему продолжить. «Я могу помочь тебе выпустить пар» — вот что он собирался сказать, но теперь не может, глупо пряча взгляд и поджимая губы. — Ты можешь?.. — спрашивает Гониль в ожидании. — Я могу приготовить нам ужин! — встревоженно выдает Сынмин и краснеет до самых кончиков ушей. — Спасибо, что не бросил меня с презентацией! Не знаю, что бы я без тебя делал! И сейчас тоже… После того, как потрепали нервы, нужно отвлечься на что-то хорошее, правда? Сынмин смотрит на него щенячьим взглядом достаточно искренне, чтобы Гониль поверил, что это действительно то, что он изначально планировал сказать. Аргументы приплетаются сами собой — что-что, а ссать в уши Сынмина сполна научили за четыре с лишком года в университете. — Я могу заказать доставку, — неуверенно отвечает Гониль. — Кстати, твоя презентация… Сердце гулко отзывается в груди, и Сынмину вмиг становится невыносимо страшно. Неужели наконец-то настал момент, когда они поговорят об этом? — Как сдал? Сынмин удивленно хлопает глазами, забывая сделать вдох. Не это он ожидал услышать. Совсем не это. — Да нормально вроде, — говорит он, потирая затылок. — Ты меня похвалить хочешь или отругать? Повод в любом случае не нужен… — Зачем мне тебя ругать? — спрашивает Гониль, выгибая брови. Он осторожно треплет Сынмина по макушке — совсем по-отечески, и потому Сынмин ощущает себя очень странно. — Вдруг хочется? — резво возникает он. — Или вдруг мне… понравится? — следом добавляет он тихим голосом. — Понравится? — со смешком повторяет Гониль. — Крошка, что в твоей голове творится? — произносит он, легким движением поправляя рыжую челку и проводя кончиком указательного пальца по лбу. Ах, если бы он знал, что у Сынмина творится в голове. Сынмин бы и сам рад знать. Иногда собственные желания кажутся совершенно нездоровыми. Как сейчас — вроде бы момент до ужаса романтичный, и сердце с этим согласно, оно плавится и растекается жидким металлом по грудной клетке, но мысли снова сходятся к образу разозленного Гониля, который вообще-то мог бы не прятать свою злость внутри себя, а выместить ее, крепко прижав Сынмина к столу, заведя руки ему за спину, сжав тонкие запястья одной ладонью, второй придавив голову к твердой поверхности и просто, блять, ни на секунду его не жалея. Тем более, теперь Гониль вроде как в курсе. В курсе же? Сынмин начинает сомневаться, потому что Гониль не говорит ни слова об этом за весь вечер. Той самой вкладки на ноутбуке уже не наблюдается, но Сынмин твердо уверен в том, что оставлял ее, уходя. Значит, Гониль закрыл ее, чтобы не смущать его лишний раз. Так получается? Сынмин вздыхает, на автомате прокручивая бесконечную ленту соцсетей и думая, как еще можно подвести Гониля к этой теме. Простой разговор кажется самым оптимальным и легким решением, даже с учетом букета эмоций, которые Сынмин испытает в процессе. Он в любом случае их испытает — в большей степени или в меньшей. Блять, Гониль… Он же идеальный. Говорить ему в лоб, что что-то не так, — это… неправильно? Для Сынмина это ощущается неправильным. Тонко намекнуть — другое дело. Но складывается впечатление, что намеки Гониль не понимает. Боже, ну почему все не может быть, как в бесчисленных порно-роликах с участием стиральной машинки? Гониль же и правда будет пытаться его вытащить! И ничего больше! Сынмину невыносимо сильно хочется плакать от этого. Он одновременно хочет и отложить этот разговор до лучших времен, и как можно скорее высказать все, что тяжелым якорем застряло у него в голове. Он держится до семи вечера — цифры в уголке экрана сменяются аккурат на 19:00, когда Гониль подходит к нему сзади, невзначай наклоняясь и оставляя поцелуй на щеке. Сынмин глубоко вдыхает и морально готовится к тому, что будет дальше. — Слушай, — начинает он. — Ты ведь видел? — Видел что? — вопросительно мычит Гониль ему на ухо. Сынмин, следуя уже хорошо изученному маршруту, поочередно тыкает в экран, и превью того самого видео предстает перед ними во всей красе. — А, это, — понимающе говорит Гониль. — Ты так из-за этого переживаешь? Все в порядке, кто из нас без греха? Сынмин сжимает руки в кулаки и оставляет на ладонях белые следы ногтями. — Знаешь, я должен сказать. Я специально оставил его здесь, я специально заставил тебя полезть в мой ноутбук. Я хотел, чтобы ты это увидел. Выпалив это, Сынмин склоняет голову вниз и старательно разглядывает слегка подсвечивающиеся клавиши, полностью игнорируя картинку на экране. Стыд кусает его за уши, и он, если честно, уже начинает жалеть, что вообще начал этот разговор. — Ты хотел… показать мне это? — с нажимом уточняет Гониль, и Сынмин кивает, не находя слов в свое оправдание. — Если ты думаешь, что я ни разу в жизни не видел порно, то ты слишком хорошего обо мне мнения. — Да нет же! — вскрикивает Сынмин, в отчаянии утыкаясь лицом в собственные ладони. — Я просто не знаю, как тебе сказать… Боже мой, я сейчас умру. Гониль разворачивает его лицом к себе, провернув офисное кресло по кругу. Сынмин только сильнее прячется за своими руками, чувствуя себя до ужаса уязвленным в таком положении. Не то чтобы ему это не нравится. Гониль осторожно обвивает его запястья пальцами и медленно оттягивает ладони от лица, заглядывая в глаза. — Что ты хочешь мне сказать? — спрашивает он. — Ну же, я ведь не кусаюсь. Руки Сынмина начинает потряхивать. — Хорошо, — вздыхает он. — Давай ты дашь мне шанс, не будешь считать меня отбитым извращенцем и послушаешь, ладно? Гониль неуверенно кивает, отцепляясь от его запястий и вместо этого осторожно соединяя их ладони вместе. — Мне нравится твоя забота. Правда. Очень приятно осознавать, что есть человек, который искренне меня любит и готов помочь мне со всеми проблемами. Мне нравится твоя внимательность, твое отношение ко мне, но… Не обязательно всегда быть таким, понимаешь? Сынмин замечает гулкое непонимание, плескающееся в глазах Гониля, и крепче переплетает их пальцы. — Я имею в виду, постель для меня — совершенно другой разговор. Ты можешь… — Сынмин запинается, кусает нижнюю губу, но все-таки решается продолжить: — Мне очень неловко говорить это тебе, не знаю почему. Но ты можешь быть грубым и все такое. Я не начну считать тебя тираном из-за этого. — А если я не хочу быть грубым? Сынмин несколько раз моргает, переваривая услышанную информацию. — У тебя всегда секс такой ванильный или только со мной? — спрашивает он, невольно ерзая в кресле. — Мне нравится грубо. Я не имею ничего против, если ты захочешь использовать меня, как свою игрушку. Мне правда такое нравится. Нет смысла беречь меня как зеницу ока. Гониль продолжает смотреть на него с любовью и толикой непонимания. — Я думаю, это было понятно по нашим последним разам, разве нет? — неловко посмеивается Сынмин. Со стыда уже хочется провалиться под землю. Черт, и почему так? Любому другому человеку он бы не постеснялся в мельчайших подробностях рассказать, как именно он хочет, как именно ему нравится, но перед Гонилем кровь приливает к его щекам, точно как у подростка. И не только к щекам. Сынмин хочет ударить себя по лицу, да посильнее, потому что у них важный разговор, а он медленно тонет в своем стыде и возбуждении. Неужели тебе никогда не хотелось быть со мной чуть быстрее и грубее? Неужели тебе не понравилось утром, когда я был такой узкий и тугой? Неужели тебе не понравилось вчера, когда я задыхался вокруг твоего члена и пропускал его глубоко в свое горло? Ничего из этого Сынмин не может сказать. Вместо этого он опасливо спрашивает: — Ты правда не хочешь? — Я хочу дарить тебе заботу и поддержку, которые ты заслуживаешь, понимаешь? — Понимаю, — тихо угукает Сынмин. — Но мне хватает этого вне кровати. И я вижу, что ты сдерживаешься! Я же не слепой! Хён, просто признай, что хочешь! Гониль хмурится и смотрит на него тяжелым взглядом. У Сынмина вдруг першит в горле. — Ты же мужчина, желание грубо трахаться у тебя в крови, — сдавленно шепчет он. Гониль приподнимает бровь. — Всех под одну гребенку? — с иронией спрашивает он. — Сынмин-а, это не этично. Сынмин прикусывает нижнюю губу, и мысли начинают отчаянно бегать внутри его головы, пытаясь сложиться во что-то цельное, разумное и весомое, чтобы не проигрывать Гонилю в этом недоспоре. — Я же не слепой, — снова обиженно буркает он. — Ты постоянно сдерживаешься. Твои руки выдают это. Я не знаю, как это объяснить, я просто чувствую, как ты выпускаешь все напряжение через них. Сынмин тяжело вздыхает, когда Гониль ему не отвечает. — Просто… пойми, что я от этого не сломаюсь. Ты хочешь, я хочу, так в чем проблема?.. — Ладно, — вымученно соглашается Гониль, и Сынмин сдерживает зубами рвущуюся наружу ликующую улыбку. — Что конкретно ты от меня хочешь? — Чтобы ты перестал сдерживаться. В смысле, ставь свое удовольствие превыше мыслей о том, что мне будет больно, хорошо? Если чуть конкретнее, то я… я бы хотел почувствовать твою силу. — Почувствовать мою силу? — Да, — произносит Сынмин на дрожащем выдохе. — Ты можешь сжимать меня, кусать, вдавливать в кровать, тянуть за волосы, можешь перекрыть мне кислород, оставить засосы по всему телу. Можешь… — Я понял направление, — прерывает его Гониль. — Ладно, признаю, иногда руки так и тянутся тебя отшлепать. — Пожалуйста. Сынмин тяжело сглатывает и, кажется, поскуливает к концу слова. Гониль по-доброму смеется и гнет брови. — Прямо сейчас? — спрашивает он. Сынмин тянет нервное «Ну» и, так же нервно хихикая, взглядом указывает на свою промежность. Под легкой тканью возбуждение читается довольно четко. Гониль отпускает его руки, только чтобы положить одну ладонь на его пах и сжать сквозь одежду, заставляя откинуть голову назад и тихо простонать. — От одних только слов? — спрашивает он, но Сынмин не может ответить, теряясь в удовольствии и закатывая глаза. — Вставай, — мягко командует Гониль. Сынмин послушно встает, пытаясь игнорировать подгибающиеся колени, и неловко переминается с ноги на ногу, стоя прямо перед Гонилем и опустив взгляд вниз. — Раздевайся. Сынмин шумно сглатывает, осторожно подцепляет край широкой футболки и тянет ее наверх, обнажая впалый живот и — кажется, раскрасневшуюся — грудь. Футболку он кидает на кресло, оставшееся позади, и неуверенно тянется к поясу шортов. В первый раз Гониль просит его раздеться. До этого либо он сам снимал с него низ одежды, либо Сынмин делал это без лишних просьб. И самое главное — никогда до этого он еще не был полностью обнажен перед ним. В двадцать три это не должно быть чем-то настолько неловким, но именно так оно и ощущается — Сынмин отчаянно сгорает со стыда под внимательным взглядом и так и не может дернуть резинку вниз. Гониль накрывает его руку своей и делает это за него, приспуская шорты сразу с нижним бельем, оставляя их болтаться у лодыжек. Мокрый член бьет Сынмина по животу, и он жмурится до белых пятен перед глазами. — На кровать. Он дышит через рот и путается в своих ногах, когда делает несколько жалких шагов и утыкается лицом в покрывало, пряча в нем до ужаса красные и горячие щеки. Колени разъезжаются, но Сынмин пытается держаться, прогибаясь в спине и выпячивая задницу. Он сейчас, должно быть, такой открытый. Специально для Гониля. И он может сделать с ним все что угодно. Черт, и почему они никогда раньше так не пробовали? Сынмину кажется: он может кончить от одной только мысли, что Гониль может видеть абсолютно все и что сейчас все зависит только от него одного. Сынмин легко вздрагивает, когда чувствует ладони на своих бедрах. Гониль, будто на пробу, укрепляет хватку, наверняка оставляя новые следы, и Сынмин сдавленно стонет, подаваясь чуть назад в отчаянной попытке прижаться к нему. — Как твоя задница, крошка? — тихо интересуется Гониль, обводя одним пальцем колечко мышц. — В п-порядке, — еле слышно отзывается Сынмин, борясь с диким желанием заткнуть себе рот покрывалом. — Но будет лучше, если там… — он прерывается на резкий вдох, когда Гониль давит чуть сильнее и совсем немного проникает внутрь, — …будешь ты. Все касания резко пропадают. Последним Сынмин чувствует бережливый шлепок по округлой ягодице, а после слышит тихое поскрипывание линолеума. Он поворачивает голову, упираясь в покрывало щекой, и смотрит назад, стараясь сохранить все недовольные звуки за зубами. Гониль подхватывает с тумбочки тюбик смазки и быстро возвращается обратно. Сынмин нетерпеливо качает бедрами и снова прячет смущение в зеленом вельвете. — Если будет больно, скажи, хорошо? — шепчет Гониль, наклоняясь и целуя его в загривок. Сынмин согласно мычит в ответ, заранее зная, что прерывать приближающийся секс он не будет ни в коем случае. Мокрые от смазки пальцы водят по кругу и проникают не глубже чем на фалангу. Гониль дразнится слишком долго. Сынмин попросту не может этого выдержать, слепо подаваясь назад, но его жалкие попытки ничего не меняют. Возможно, Гониль решил довести его до отчаяния. — Пожалуйста, — тихо всхлипывает Сынмин. Гониль, кажется, слушает его и наконец вставляет один палец до конца, легко скользя внутрь. Сынмин чувствует, как костяшки упираются в мягкую кожу, чувствует, как Гониль нежно оглаживает стенки изнутри. Очень медленно и неторопливо. Впрочем, как и обычно. Но в этот раз все-таки немного по-другому. Гониль будто специально давит на простату, пуская по телу резкие импульсы удовольствия и заставляя прятать постанывания в матрасе. Сынмин за всем этим не замечает, как Гониль добавляет пальцы, и не понимает, сколько сейчас в нем, но чувствует себя уже достаточно растянутым, слишком открытым и готовым. — Хён, — хрипло начинает он. — Хватит растяжки. — Может, я сам решу, когда тебе хватит? — твердым голосом говорит Гониль. Сынмин хнычет от очередного пальца, толкающегося внутрь, но пытается промычать согласное «Хорошо» в ответ. После его неудавшейся попытки поторопить Гониль, кажется, что-то да испытывает. Сынмин не уверен, что именно, но это не сильно его волнует, потому что Гониль ускоряется, двигает пальцами жестче, и Сынмин видит звезды перед глазами, отчаянно жмурясь. — Ты скулишь, как собака. Сынмин скулит только сильнее, потому что вместе с грубыми словами Гониль сильнее давит на самое чувствительное место, доводя его до крупной дрожи. Это настолько невыносимо, что Сынмин чувствует, как взрывается и распадается на миллионы мелких частиц. Горячая сперма толчками вырывается наружу, пачкая дорогое постельное белье, бедра и живот. Сынмину практически стыдно, что он кончил от одних только пальцев, даже не притронувшись к себе. Наверное, стоило пережать член у основания, чтобы продержаться подольше. Сынмин чувствует, как пальцы медленно выскальзывают из него. — Ты сказал, что я могу использовать тебя, как свою игрушку, — низко говорит Гониль. — Надеюсь, ты не отказываешься от своих слов, потому что я собираюсь трахнуть тебя, несмотря на то что ты уже кончил. Сынмин всхлипывает, чувствуя себя до ужаса грязным, потому что в голове у него ни одной приличной мысли. Не должно быть мыслей вообще, но они отчего-то плодятся, как кролики, и снова завязывают только-только развязавшийся узел внизу живота. Они же все равно не собирались заканчивать вот так просто? Гониль аккуратно кладет горячие ладони на ягодицы и разводит их в стороны. Сынмин может представить интерес, искрящийся у него в глазах, и от этого одновременно хочется и предоставить ему лучший обзор, и спрятаться куда подальше от смущения. Гониль просто смотрит, мягко поглаживая кожу, но не делает ничего больше, будто выжидая, и Сынмин, собираясь с силами, тихо шепчет: — Пожалуйста, сделай это. Сынмин не знает, сколько еще времени проходит, прежде чем он чувствует крупную головку у входа. — Если будет больно, сразу говори. — Да-да, как скажешь, папо… Сынмин не может закончить свой язвительный комментарий, прерываясь на гортанный стон, когда член с отвратительно громким хлюпающим звуком заполняет его до конца. После оргазма почти как без растяжки: все ощущается в тысячу раз ярче, чем обычно. Сынмин слишком чувствительный. Гониль слишком большой. Это практически причиняет боль, но в то же время так хорошо, что Сынмин выгибается сильнее. Он клянется, что может чувствовать каждый гребаный сантиметр внутри себя, и каждый этот сантиметр отдается головокружением и покалыванием в кончиках пальцев. Гониль двигается размашисто, быстро, именно так, как хотел Сынмин. Руки на бедрах сжимаются крепко, притягивая ближе к себе, насаживая до основания и становясь причиной всех этих мокрых, развратных звуков, заполняющих комнату. Сынмин просто не может сдержаться, громко стонет и тянется рукой вниз, пытаясь обхватить вновь затвердевший член, но его останавливают: Гониль перехватывает запястье, заводит руку ему за спину с недовольным цыканьем и хватает вторую. Может быть, он фиксирует их не так крепко, как того бы хотелось, но Сынмин не сопротивляется, прижимаясь щекой к кровати, и старается не упасть плашмя, когда Гониль продолжает вбиваться в него. Щеки мокрые, но губы высохли. Из груди продолжают вырываться стоны, всхлипывания и поскуливания, но Сынмин не может ничего с собой поделать. Гониль чуть замедляется, переходя на глубокие неторопливые толчки. — Ты плачешь? — спрашивает он. Сквозь пелену возбуждения Сынмин не может разобрать интонацию и по давно выученной стратегии подставляет в вопрос беспокойство. — Мы вроде обсу… — Знаешь, это довольно мило. Сынмин еле выдавливает из себя связанные слова, и он, наверное, должен быть рад, что Гониль его прерывает. Тем более, он не пытается сказать, что не хочет причинять ему вреда и всякое такое. Мило? Никто раньше не говорил, что его слезы — это мило. От Гониля слышать такое вдвойне неожиданно, но Сынмин не успевает подумать об этом, потому что Гониль возвращается в ритм, от которого у него подкашиваются коленки. От резких толчков Сынмин проезжается лицом по покрывалу, и дурацкий пластырь с нарисованным котенком, кажется, отрывается от его лба. Хватает совсем немного: Гониль давит на его руки сильнее, прижимая их к покрывающейся мурашками спине, а его бедра ударяются о задницу с омерзительно пошлыми звуками. Сынмин наконец чувствует то, что так давно хотел, — его силу, которой Гониль на него ничуть не жалеет. Его толстый член и вправду играет новыми красками, когда двигается в Сынмине быстро и грубо, а не медленно и нежно. Так в разы лучше — и Сынмин несдержанно всхлипывает, кончая во второй раз. Все тело немеет, перед глазами танцуют цветные кляксы, но Гониль не останавливается, когда Сынмин сжимается вокруг него. Он делает еще несколько глубоких толчков, граничащих с настоящей болью, и только потом замирает, прижимаясь бедрами к ягодицам. После того, как Гониль отпускает его руки и плавно выходит из него, Сынмин чувствует вытекающую наружу и скатывающуюся по бедрам сперму. Он устало выдыхает и падает на кровать всем телом. Гониль вытрахал из него душу, он клянется. Чуть позже Гониль, конечно же, окружит его тысячей вопросов о его состоянии, всучит множество коробочек с разными мазями, но Сынмин примет его заботу с ленивой довольной улыбкой. Им надо было поговорить еще в самом начале.