Петрикор

Джисон всегда опаздывает на студию. Его всегда задерживает его возлюбленный. Минхо часами не дает выбраться омеге из утренних теплых объятий, переплетая их ноги в паутину, копошась в его мягких волосах, массируя кожу головы, на что в ответ получает множество поцелуев в лицо, а иногда и чуть ниже. Хан заходит в кофейню неподалеку от студии и покупает своим друзьям кофе в знак извинений за задержку, хотя ничуть не раскаивается. Он мечтает всю жизнь провести наедине со своим омегой. Или мечтал. Сегодня в студии особенно сильно пахнет озоном, хотя дождя по прогнозу не предвещали. Все стены будто окутало летней прохладой и свежестью ливня. — Ты с вечера тут? — Джисон ставит пару пластиковых стаканчиков в картонной подставке на стол к другу и присаживается на диван позади него. — Чанбина нет? — Омега осматривается по сторонам. — Он не придет? Опоздания не в его стиле. Кристофер потирает глаза и тяжело вздыхает. — Да, с вечера. Чанбин ушел где-то в три, думаю, что отсыпается. — Обыденное кофе, которое Чан видит каждые выходные, но такое нужное именно сегодня. Весь вчерашний день и половину сегодняшнего утра Бан и Со провели за аранжировкой новой песни, старательно подбирая инструментал так, что бы он органировал с текстом. Ребята — друзья с давних времен, их детство прошло на одной улице, музыкальные вкусы и желание писать музыку пришли и развивались одновременно, потому они создали свой небольшой лейбл, оборудовали свою собственную небольшую студию. Чан — идеалист, желающий создать из каждого произведения шедевр. Перфекционизм заставляет его ночами оставаться в квартире в центре Сеула, не оставляя времени ни на что, кроме основной работы. Джисон не понимал его страсти к идеалу, музыка всегда была для него хобби, приятным, расслабляющим и любимым, однако не тем, во что он готов погрузиться на сутки. Самым приятным его времяпрепровождением всегда оставались ночные разговоры с Минхо, которые он не променял бы ни на какую музыку. За много лет любви друг к другу на их маленькой кухне было обговорено абсолютно все, но старые темы не надоедали даже через сотню раз. Тихий смех возлюбленного омеги каждый вечер грел сердце и заставлял раствориться в своей любви. До этого яркого запаха озона. — Ты в гоне? — Феромоны Бана было просто невозможно не почувствовать. Джисону даже не пришлось принюхиваться. — Что? — Он совсем забыл, таблетки остались где-то в куртке, никакая природа не заставит альфу отказаться от музыки. — Точно, прости, я сейчас. Чан встает со стула, чтобы на затекших ногах начать искать по карманам яркий блистер. Но его останавливает чужая рука, а в приоткрытый от удивления рот нагло вторгается чужой язык. Младшего пиздецки ведет от запаха друга, настолько, что в памяти стираются все воспоминания о долгой взаимной любви, о том, что двум омегам пришлось пережить вместе из-за своей ориентации и о том, что Джисона ждут дома, скорее всего готовя что-то вкусное, пока на фоне играют многочисленные песни Хана, посвященные Минхо. Мягкий диван у стены проминается под тяжестью двух тел. Доминантный альфа в гоне тоже не осознает, что делает. Не понимает, что целует своего лучшего друга, у которого недавно гулял на годовщине. Рамки дозволенного стираются у обоих. Джисон расставляет ноги шире, позволяя Чану удобнее устроиться между них. Как же ему хочется этого блядского узла, хочется вдыхать петрикор бесконечно. Прохладные и трясущиеся от возбуждения пальцы сжимают тонкую шею, спускаются ниже, изучают тело под собой. Одежда снимается за считанные секунды, Джисон стонет от каждого прикосновения, все ощущается слишком ярко и как-то слишком правильно. Он спускается на колени, дует на красную головку чужого члена, просит смотреть на него. И всё так не по-настоящему, как во сне, грязном, таком, за который после будет стыдно. Чан держит Хана за волосы, направляя движения, заставляя брать глубже и не получает сопротивления. Только тихие всхлипы отдаются вибрацией, еще больше разгорячая сознание. Джисон не может больше терпеть, смазка стекает по бедрам, а собственный член ноет от нехватки прикосновений. Поэтому он поднимается, садиться на чановы бедра и вновь целует. Эти губы другие, не такие, как у Минхо, и целует он их тоже иначе. Не с любовью и заботой, а прикусывая, мокро, тяжело выдыхая в перерывах. Чан заводит руки за спину друга, сжимая одной небольшую ягодицу, а другой растягивая пульсирующий сфинктер. Они оба забывают о какой-либо контрацепции. Кристофер одним толчком входит в Хана, несдержанно постанывая от чужой узости, целует грудь и шею, оставляя яркие отметины, прикусывает соски и выбивает полукрики из Джисона, который, кажется, абсолютно потерялся в ощущениях. Хан кончает, сжимаясь вокруг члена еще сильнее и Кристофер выстреливает внутрь за ним, тяжело дыша. Узел доминантного альфы связывает их двоих и Джисон стонет от гиперстимуляции, снова кончает раз за разом, зарывается носом в чужую шею, сходя с ума от запаха. Он осознает все лишь через полчаса, когда возбуждение пропадает, а Чан сидит рядом уже одетый и прикусывает свою губу. Блять. Блять. Блять. Что он наделал? Чан молчит, не знает, что сказать. Тревога поедает изнутри. Минхо. Что скажет Минхо? Он никогда не простит его, точно нет, ни при каких обстоятельствах. Так и происходит. Джисон отвечает на молчание взаимно, под ритм биения своего сердца он одевается, выбегает из здания и звонит своему омеге. В горле ком, он не понимает, что ему нужно чувствовать, что нужно говорить. Хан просто очень хочет услашать родное «да?» на другом конце провода. И омега слышит, такое мягкое. Ли сейчас, наверное, играет с их котами и смотрит какое-то телешоу. А у Джисона разрывается сердце, он плачет навзрыд, не может сказать ни слова. Просто скидывает звонок и несет свое тело на подкашивающихся ногах. Минхо очень волнуется, ужин уже начал остывать, коты сонно зевают у ног, намекая на время. Он ходит из стороны в сторону, молясь, чтобы гудки сменились на слова. Его прерывает стук. Джисон всегда стучит в дверь азбукой морзе. Он настукивает слово «любовь» В этот раз стук глухой и короткий, не похожий на привычный. Становится еще тревожней. Ли смотрит в глазок и внутри что-то обрывается. Синие, свежие метки на чужой шее поставлены точно не им, а красные дорожки слёз разъели кожу на «хомячиных» щеках. Минхо открывает дверь. Яркий запах феромонов обжигает легкие, от него хочется вывернуть желудок. — Я изменил тебе. — На одном дыхании, через истерику, через ужасное чувство вины. Омега затыкает нос. — Мне мерзко. Мне мерзко от тебя. И Джисон уходит. Дверь за ним закрывается. Столько лет бесконечной любви. Он слишком долго и незаслуженно был окутан всей этой теплотой и заботой. Отныне он никто в глазах Минхо, а значит, что и сам для себя он никто. Петрикор остался порывом, за который пришлось заплатить частью себя.