О долгах, джине и надоедливых мухах

— Все мухи — бляхи, — сказал как-то вечером Гавриил, да так глубокомысленно, что в правоту его слов стоило мгновенно уверовать. Думается, с такой же интонацией он некогда возвещал непорочной жене старого плотника о появлении на свет сына от Духа Святого. Вельзевул подняла голову и посмотрела на архангела как-то по-новому. — Мне даже страшно представить, как ты это понял, — сказала она. — А главное, для чего. И самое важное — где ты, мой отсталый пернатый друг, таких слов нахватался. Они сидели друг напротив друга в углу какого-то паба. Помещение было полупустым и не сильно чистым, а от высоких пинт и стеклянных стаканов терпко и остро несло спиртом. Гавриил на дух не переносил этот запах, терпеть не мог пабы, грязь и темноту, не жаловал и людей, которые грешили, пили и жаловались, при этом некрасиво припадая на барную стойку. Но он сидел, разложив перед собой отчеты райского ведомства, и поднимал глаза только пока говорил с Вельзевул. Та сидела в неизменно-размазанной позе и покачивала стаканом, из которого глотала нечто бесцветное, несущее алкоголем, специями и можжевельником. — Как ты можешь добровольно вливать в свою оболочку эту гадость? — вдруг не выдержал Гавриил. Вельзевул обратила на него безучастный взгляд и едва заметно скривила губы. — Во-первых, — проговорила она, растягивая гласные на угнетающе-ровной ноте. — это не гадость, а джин. Я из него, к твоему сведению, состою на две трети. Во-вторых, что послушный маменькин ангелочек может понимать в хороших вещах? Гавриил презрительно хмыкнул и сдвинул брови. — А что демон может понимать в хороших вещах? — резонно возразил он. Вельзевул качнула стаканом и залпом осушила его. Над бликующим краем холодно и зло смеялись ее синие стекляшки-глаза, перерезанные беспорядочной челкой. Даже в темноте она не казалась земной, обычной, и при этом, была некрасива. В ней не было ничего, — и Гавриил бесчетное колличество раз убеждался в этом — что могло показаться тонким, мягким и неземным. Ни ум, ни кисть земных живописцев никогда не взялись бы изобразить такое лицо, такие глаза. Демонов вообще никто не пытался изображать человекоподобными, как и те не пытались казаться красивыми. Красота, утонченность и грациозность были доступны ангелам, и более того, были важны, как униформа и именной бейдж. А Вельзевул, как падшая из Непрощаемых, была в праве изгаляться над природой и сутью, и при этом, ее лицо и манеры должны были вызывать отторжение и отвращение. Ну. Скорее всего. Перед ней тоже тут и там громоздились отчеты. Вельзевул щурилась, временами поглядывая на них, и, как видно, не обнаружив перемен в лучшую сторону, с раздражением отворачивалась. Гавриил наблюдал за этим в течении получаса и не мог не заметить одну странную закономерность. Точнее, он приметил ее очень давно, но теперь она снова напомнила о себе. Как бы не вздыхала, ни закатывала глаза и ни плевалась джином на документы Вельзевул, листы плавно текли, а работа шла, нигде не застревая и не стопоря дело. Короче говоря, искушение нечистым и послабление от лукавого в своем истинном воплощении. А Гавриилу на тяге благодати и честного слова оставалось только биться в отчаянии о все близлежащие поверхности, опасаясь прошибить либо их, либо лоб. Скорее, их, лоб-то у него был на удивление крепким. Вельзевул бы обязательно съязвила о качестве мозгов, скрытых за таким фасадом, но в эту плоскость художественного мира ей доступ закрыт, а посему, слова ей не давали и не планировали. Пока что. Ладно. Опустим. Но так или иначе, а Вельзевул как-то спасла жизнь архангелу Гавриилу. Нет-нет, не так пафосно и величественно! Не свет и тьма, ангел и демон, разящее жало наконечника, искра, буря, безумие и запретные чувства над самой Бездной... Худших романтиков, чем Вельзевул и Гавриил, не было во всех трех мирах. Для них, на диво плоско мыслящих для столь могущественных созданий, не существовало сложных эмоций и неоднозначных материй. Наверное, даже любили они в своей особой манере, по схеме: раз-живой-значит-дорог. Сложнее и глубже чувствовать они, кажется, не планировали. Это было нормой для двух чиновников, которыми они были в первую очередь, а потом уже архангелом, князем ада и природными врагами, так и не получившими финальной схватки на закате времен. Потому что этот самый закат, подлюка такая, передумал закатываться. Вот что за мир? Все через одно место, все как — а ну, в принципе, это-то как раз как у людей, классическо-клинический случай. Но сам факт спасения все же присутствовал. Когда это случилось — уже и не вспомнить. Наверное, как и всегда, как принято говорить в таких случаях: в незапамятные времена на заре человечества. Тогда архангела Гавриила позорно чуть не пришибло бумажной волокитой с концами, а Вельзевул зачем-то его откопала, отряхнула от праха и дала смачного пинка под пернатую задницу. Помощь от демонов, надо помнить, всегда немного сомнительная. Зачем она это сделала — а черт ее знает. Точнее, смотря какой черт. Точнее, черт-то точно не знает, Повелитель мух и сама бы не ответила на этот вопрос. Всевышняя, она же метафорический Бог, в дела детей своих блудных и приплутавших веками не вмешивалась. А потому, никто так и не услышал четкого объяснения, с какой-такой радости Вельзевул однажды спасла архангела Гавриила. Сам он интересовался, скорее, другим: как ей это вообще удалось. Как удавалось ей, Князю Преисподней и Владыке боли, справляться с горами бумажной работы (своей и чужой!) и при этом не покрываться плесенью в три оборота. Наверное, ответ крылся в самой ее сущности, формулировке официального погоняла и неизменном соседстве джина с горами отчетов. В таких делах — люди дело говорят! — без градуса не разобраться. Но помощь по реанимации перетрудившихся архангелов была разовой и случилась где-то во времена Крестовых Походов, не позже. Потом Гавриил был возвращен на законное место и наставлен на путь истинный: единственный в истории мира случай, и по совместительству, грязная тайна, когда демон занимался праведным миссионерством, а ангел страдальчески отбивался. Правда, Вельзевул терпением христианского проповедника не отличалась, и вообще, была сторонницей идеи, что кулаком можно добиться большего, чем добрым словом и абсолютным прощением. С Гавриилом, во всяком случае, прием вломи-пока-не-убег сработал прекрасно. С тех пор он работал сам, предпочитая, однако, чтобы природный враг был где-то поблизости (спустя века — сидел прямо напротив) и своими страданиями разряжал атмосферу. — Ну? — резко переспросила Вельзевул. — К чему это? Мухи кружили над ее головой, ползали по столу, стенам и балкам под потолком, жужжали. Дурацкая шляпка Вельзевул, на счет которой у Гавриила еще два века назад закрались некоторые сомнения, казалась чернильным пятном, еще более темным, чем сама темнота. Шляпка утробно гудела, а куцые серебристые крылышки бледно фосфорировали жемчужным и голубым. Гавриил посмотрел на эту шляпку и выдавил дебильную лыбу. — Ну, — начал он вдохновенно, но вовремя перехватил взгляд Вельзевул и уныло проглотил поток гениальных идей. — Ничего. Так просто. Подумалось. И улыбнулся, обаятельно наморщив нос, из-за чего тоненькие сеточки морщинок очертились у его глаз и губ. Вельзевул профессионально скривилась в постной мине и закатила глаза. — Идиот, — уничижительно сплюнула она сквозь сжатые зубы. Гавриил пожал плечами и какое-то время молчал, наблюдая, как Вельзевул агрессивно перебирает бумаги и подписывает с таким напором, будто они были лично перед ней в чем-то таком виноваты. — У тебя челка в глаза лезет, — вдруг ляпнул он. — Не мешает? Говорят, это вредно для зрения. У Вельзевул из ручки брызнули чернила. Жужжание мух превратилось в угрожающее клокотание адского котла, грозящегося взорваться и спалить геенновым огнем одного на редкость тупого архангела. — Ладно-ладно, — примирительно поднял руки Гавриил. — Я понял. Успокойся, исчадие, ради бога, черта и своих распрекрасный мух. Ну, хочешь, я заплачу за твой кофе?.. И за это адское пойло! Вельзевул скрестила на груди руки и хмыкнула. — Liebe geht durch den Magen, а? Что с-смотришь? Сам предложил. С тебя уж-жин. От нее волнами потекла густая и душная скверна. Гавриил с мгновение смотрел, как плотные щупальца, извиваясь, тянутся к нему, а затем с раздражением махнул рукой, как будто отгонял надоеливых мух. — Уймись, погань, — сказал он беззлобно. — Не буду я жрать с тобой земную гадость и осквернять этим свое физическое воплощение. И не надейся. Вельзевул криво усмехнулась, сверкнула глазами и отвернулась. Волны скверны, обогнув Гавриила, поползли дальше, впиваясь в тела смертных, неудачно заглянувших этим вечером в паб. А архангел, глядя на это, вдруг вспомнил, что Князь ада Вельзевул властвовала над Смертным грехом Чревоугодия. Это было ее маленьким развлечением. Практически безобидным. Так. Разве что, самую малость.