Карточные домики

      На эмоциях Ник вылетел на улицу, хлопнув дверью. Он замер под ливнем и задумался о родителях. Стоял, вперив взгляд в пустоту, и вспоминал каждую мелочь. Спасибо бредовым ассоциациям — строчки из песни заставили заново пережить былые ужасы. «Черт, я… ведь я уже давно справился с этим. Тогда почему сейчас это всплывает снова?!» — парень физически ощущал, как открылась старая рана. Да что уж там, не просто открылась — наспех положенные неумелой рукой швы с треском разорвались, и ужас вперемешку с отчаянием хлынул неконтролируемым потоком. Скудная реальность напоминала о себе безжалостней ран на спине. Зачастую, от общества этой дамы его спасал Тима. Или «сестры». «Трое. Целых три человека!» — парень и сам не заметил, когда у него появилось столько друзей. Девушки действительно могли его порадовать, поддержать, но… Ведь пришел он именно к Тиме. Именно ему он рассказал всю правду. Только при нем Ник не боялся быть тем, кем он является — напуганным мальчиком. Да, напуганным мальчиков, с кучей проблем со здоровьем и не только с ним. «Ну почему я снова сбежал?» Он же обещал себе, что не пойдет на поводу у страха. Обещал, но оказался слишком слаб, чтобы сдержать обещание. Лучше бы они наорали друг на друга, разругались в пух и прах, да хоть подрались бы! Все лучше, чем вечно бежать от себя. Все лучше, чем вечно молчать. Но вот в чем загвоздка: они не умели кричать.       Не умели! Как выбраться из этого порочного круга? Как изменить то, что даже от тебя всецело не зависит? «А если зависит? — вопрос встал комок в горле — Тогда почем ничего не выходит?» Никита пытался совладать с собой, но паника душила, а безысходность ломала кости. Из груди рвался так долго сдерживаемый вопль. Парень инстинктивно прикусил кожу на руке. От этого жеста, от этого бессознательного импульса, тошнота подступила к горлу. Смертоносной волной из самых темных глубин поднималась ненависть. Слишком много чувств циркулировало по венам. Он в бешенстве думал: «Почему все именно так?» Его сердце заходилось в нечеловеческом ритме; раны на спине горели. Взгляд судорожно метался, пытаясь за что-то зацепиться: тусклый фонарь, мрачные тучи, грязный асфальт, лужа с отвратительным отражением. Из воды на Никиту озверело смотрел хилый мальчик, рвущий на себе ржавые волосы. Гадкая картинка стала последней каплей.       Поляков не просто так избегал зеркал — они всегда вызывали слишком бурные эмоции. Пока другие видели искаженные восприятием копии, перед Никитой во всей красе представал результат его слабости, его трусости, его беспомощности. От этого выворачивало похлеще, чем от голода. Так и сейчас, парень смотрел на себя и ломался косточка за косточкой. Каждую минуту частичка чего-то важного покидала его. Уже не было ни ненависти, ни жалости, ни презрения. Ни желания жить, бороться или даже просто быть. Не осталось ничего.       

***

             «Жизнь — это одиночество», — приоткрывал завесу тайны Рей Брэдбери. Для Тимы это стало откровением, затем — мантрой. Годы шли, а слова не теряли своего сурового волшебства. Когда парень разочаровывался в людях, когда получал очередной плевок в душу, он повторял: «Жизнь — это одиночество», — и становилось легче. Потому что правда, какой бы жестокой она не была, всегда приносит облегчение. Тем более, когда в глубине души ты и так ее знал.       «Жизнь — это одиночество», — гласила надпись поверх счастливых лиц. Черным маркером по фальшивым улыбкам с рекламного щита. Искусственная семья скалила искусственно белые зубы под девизом очередного вранья. Только три черных слова несли на себе бремя правды.       Монотонный шум поезда убаюкивал. За окнами проносились, переплетаясь нитями грязного полотна, бесконечные провода. Тима огляделся. В вагоне их было двое: он и светловолосый парень — его ровесник. Последний сидел, прислонившись лбом к поручням, опустив взгляд, и ничего вокруг не замечал. В безвольно повисшей руке болталась бутылка чего-то крепкого. Внешний вид бедолаги сильно контрастировал с атмосферой метро: черный костюм с иголочки, белоснежная рубашка и развязанная бабочка на шее.       «И почему эта сцена кажется мне знакомой?» — невольно возникал вопрос.       Они проезжали так остановку за остановкой. Безграничный мир серости и однообразия. Вымученный незнакомец не шевелился — только движение поезда слабо раскачивало безвольное тело. У Тимы было достаточно времени, чтобы присмотреться и понять: первое впечатление обманчиво. За дорогим костюмом скрывалась все та же серость, та же изношенность, та же не видимая, но ощутимая, грязь. Грязь старого вагона, бегущего свой век по проложенным кем-то рельсам в череде однотипных туннелей. Если бы кто спросил, именно такой Тима представлял иллюстрацию к «Тошноте» Сартра. Но спрашивать было некому.       Ломанные звуки посыпались через динамики, собираясь в название очередной станции. Двери с грохотом разъехались. В вагон ввалилась смеющаяся компания из трех человек: лохматый парень с колючими глазами, хрупкая девушка со скейтбордом в руке и их подруга с лучистой улыбкой и золотым ручьем волос. Последняя отозвалась в сердце Тимы трепетом, как отзываются картины Рафаэля в сердцах ценителей. Компания веселилась, перекидывалась шутками, звонко смеялась — слишком много шума. Это нарушало уложенные правила блеклого мира. Это раздражало и вызывало зависть.       Незнакомец даже плечом не повел. Он все глубже увязал в себе, блуждая по лабиринтам собственной мысли. Откуда-то Тима знал: стоит парню заметить компанию, он потянется к ним, как нищий тянется за грошом. С тем же благоговейным восторгом к даровавшему милостыню и стыдом за собственную низость. Это вызывало отторжение. Это было неизбежно ровно настолько, насколько необходимо.       Поезд подъезжал к следующей станции. Невысокая девушка ловко вскочила со своего места, на ходу заканчивая рассказ. Пару раз дружески ударив парня по плечу и отсалютовав подруге, она простилась с ними.       «Потерянный так и не вернулся в реальность, — легкая досада горчила на языке. — Ладно, в любом случае он поползет к ним, как умирающий зверь к водопою».       Друзья остались вдвоем. Подрастерявшие беспечность разговоры все еще являли собой эталон искренности — чувства, совершенно неуместного среди железа и стали. Болтовня нарушала ритмичный гул метрополитена. Они лишние. Их не должно здесь быть.       Вагон скрипел. Старые лампы мигали при сильных толчках. За окном тянулось что-то вязкое, неприятное, готовое пролезть внутрь при первой же возможности. Через пару минут поезд начал тормозить. Сказочная девушка поднялась на ноги, придерживаясь за поручень.       «Почему он все еще сидит?» — недоумевал Тима. Досада перерастала в раздражение, на горизонте маячила злость. Да, это сущий грош, но он спасет нищего от голодной смерти. Тима прекрасно знал, как претит перешагивать через собственное достоинство, но о каком достоинстве могла идти речь?! Значение имела только жизнь, настоящая жизнь, а не существование под маской другого понятия.       Девушка отправила другу воздушный поцелуй и скрылась на перроне. «Ничтожество», — подумал Тима, в котором непонимание мешалось с разочарованием. Невыносимо было смотреть на утопающего, который даже не пытался бороться.       Бледный веснушчатый паренек остался один. Он мельком взглянул на «потерянного» и интуитивно натянул рукава на кисти. Сердце замерло, замер и Тима, ожидая хоть каких-нибудь действий. Слишком быстро они подъезжали к остановке, слишком быстро! Черно-серая стена вот-вот намеревалась прерваться… Тиму слегка повело в сторону — поезд остановился. Зрение пропустило момент, когда лохматый парень оказался у выхода.       «Не можешь же ты просто взять, и ничего не сделать. Не можешь… ты должен…» — Тима чувствовал терпкий привкус отчаяния.       Женский голос оповестил о прибытии. Перед тем, как навсегда покинуть вагон, парень на мгновение замер, уловив краем глаза движение «потерянного». «Ну же!»       — Должен, — лишь усмехнулся незнакомец и поднес бутылку к сухим губам. Последний член компании, слишком живой и веселой для этого места, покинул поезд.       — Почему? — не выдержал Тима. На удивление, его не проигнорировали. Незнакомец поднял голову и уставился ему прямо в глаза, а, возможно, и глубже.       — Вы знали, что именно эти люди могут вам помочь, и ничего не сделали. Почему?       Ответа не последовало.       — Почему вы выбили табурет у себя из-под ног?       Лицо незнакомца озарила безумная ухмылка:       — Просто я не боюсь упасть: я привязан. Да и какое мне дело до этих людей? Жизнь — это одиночество…       Тима отшатнулся от него, как от прокаженного. Его пугал этот человек. Его пугала безумная улыбка. Его пугали такие знакомые свинцовые глаза.       «Нет…» — он наконец-то узнал «потерянного». Внутри сломалось что-то важнее костей.              — Нет! — хриплый крик разорвал остатки сна.       «Я не останусь один. Я не стану таким».