Карточные домики

      Ничего не проходит бесследно.       Вопреки всем ожиданиям ребят жизнь не остановилась, планета продолжала вращаться вокруг своего светила и утро пятницы все-таки наступило. Оно прошло незаметно, как и последующая суббота, и воскресенье.       Все эти дни Женя не выходила из дома, а Вика не выходила у нее из головы. К понедельнику стало совсем невыносимо — девушка нуждалась в срочной смене декораций. Она надела первые попавшиеся вещи и собрала волосы в низкий хвост. Когда Женя судорожно обувалась, из кухни высунулась озабоченная Алекс:       — Ты куда?       — Прогуляюсь.       — Ты в курсе, что…       Риневская выбежала из дома, не дослушав окончания фразы.       — …это мои кеды? — закончила Алекс в пустоту.       На улице Женя чуть не столкнулась с Марком. Юноша успел среагировать и подправить курс. Останавливаться девушка не собиралась и лишь вынуждено замедлила шаг. Ее взгляд зацепился за улыбку юноши. Его мягкую, всегда немного смущенную, но от этого более искреннюю, наполненную новой грусть и состраданием улыбку. Она поняла — он знает. Как мог изгиб губ выражать так много и трогать до глубины души? Женя улыбнулась в ответ и молча отвернулась. Быстрые шаги повлекли ее к озеру.              День был теплый, но пасмурный. Улицы города периодически орошал мелкий дождь. На лицах редких встречных читалось неудовольствие погодой. Или, скорее, тем, что они вынуждены куда-то тащиться.       Женя не заметила, как добралась до озера. Бегло осматриваясь вокруг, она решала, куда двинуться дальше.       Большую часть водоема окружали сосны и ели. В дни, когда небо было затянуто тучами и водная гладь отливала свинцом, здесь становилось особенно мрачно. Обычно столь оживленные пляжи были непривычно пусты. Птицы переставали весело щебетать и лишь изредка обменивались режущими слух криками. С крутого холма на противоположном берегу спускался рассеянный туман, влажной и прохладной волной накрывая местность. Казалось, жизнь покидала это место.       Внимание девушки привлек маленький пирс, который ни за что не пустовал бы в солнечный день. Через пару минут она уже на практике могла оценить его шаткость. Темные мшистые доски во многих местах начали гнить или обломались.       Женя, сама не зная зачем, подошла к самому краю ненадежной конструкции. Постояла несколько секунд и медленно опустилась на влажную поверхность. Совершенно разные образы крутились в голове, но все они физически душили.       Заморосил мелкий дождь. Серая вода покрылась мелкой рябью. Сквозь пелену на глазах Женя взглянула на свое отражение и увидела в нем знакомые черты. Только не свои.       — Я до сих пор до конца не верю, что тебя нет.       Наваждение быстро прошло, а вот желание выговориться — нет.       — Все это кажется плохой шуткой.       Девушка отдавала себе отчет в том, что подобные разговоры отнюдь не признак душевного здоровья. Но ей было уже глубоко наплевать.       — Я… я не понимаю! — она вскочила на ноги, расшатав пирс. — Почему такие люди, как ты, умирают? «Болезнь оказалась сильнее» Как? Скажи мне, как?! Ты могла прожить яркую жизнь, могла придумывать, творить, изобретать, быть счастливой, но тебя не стало.       Раневская постепенно перешла на крик и полностью перестала себя контролировать.       — Это так неправильно, так… так не должно быть! Я не могу поверить, что это правда! Не могу понять, не могу смириться… — она захлебывалась слезами. — Да я даже маме позвонить не смогла.       Женя стояла на краю и плакала навзрыд. Ее душило, разрывало, кололо. Не одна камера не смогла бы передать состояние девушки. Четыре камеры внутри нее не справлялись с нагрузкой.       Она плакала впервые с того дня. Копившаяся все это время гниль нашла себе выход. Но этого было ничтожно мало. Один звонок — внутри Жени что-то раскололось и мерзость заполнила пустоту. Что делать с этой трещиной теперь? Чем ее заполнить?       В детстве папа рассказывал Жене загадку про жирафа и холодильник. Разгадка проста до абсурда: чтобы поместить животное внутрь необходимо вытащить все содержимое. Нечто подобное девушке и предстояло, только в других реалиях. Никаких тебе жирафов и холодильников: все стало сложнее. Засевшее внутри руками не вытащишь. Оно будет течь сквозь пальцы и пачкать все вокруг, попутно разъедая кожу. Единственное, что способно хоть как-то облегчит неизбежное — надежда. Несмелое предположение, что трещина заполниться трепетом и светлой грустью. Надежда — глупое чувство. Но иногда и глупости спасают жизни.              Прошло немало времени, прежде чем глаза высохли, дыхание выровнялось, а Женя наконец поняла, где хочет сейчас быть. Точнее с кем. Воплотить желание в реальность не стало проблемой: короткая малоприятная прогулка — и она у нужного дома.       Риневская позвонила в дверь. Через минуту ее открыл Ник и, коротко кивнув гостье, скрылся в глубине дома. «Тимы нет, но ты можешь подождать внутри», — говорил его жест. Парень не рассматривал тот вариант, что девушка могла прийти к нему. Опрометчиво.       Только разувшись, Женя отметила, что ноги у нее промокли сильнее чем джинсы. Она оставила это без внимания и прошла в гостиную. Никита сидел на диване и читал какую-то толстую книгу. Так все это выглядело на первый взгляд. На второй становилось понятно: книга была лишь точкой, куда можно направить глаза пока сознание витает в параллельных вселенных.       Поношенные джинсы, коричневая кофта, рыжий кудрявый взрыв на голове — все в нем было правильно, привычно. Хотя бы внешне. Эта неизменность успокаивала Женю. Она, почему-то на цыпочках, подошла и мягко опустилась рядом. Секундное промедленье и девушка придвинулась к нему. Мягко опустила голову на плечо, беспричинно боясь потревожить раны на спине. Из всех людей, окружавших ее, сейчас хотелось быть именно с Никитой. Они оба теряли близких, оба ощущали свою беспомощность. В конечном счете, они оба когда-то верили в справедливость, пока не столкнулись со скудной стороной реальности. Поляков молча отложил книгу и мягко обнял девушку. Под влиянием пропитавших воздух настроений Женю отпустили все мысли. Она так же уперла взгляд в случайную точку и закрылась от окружающего мира.       

***

      Хлопнула дверь. В прихожей послышалось шуршание. Никита резко распахнул глаза. Оказалось, они задремали. В отличие от парня, Женя спала не так чутко. Она продолжила мирно дремать в его руках.       В гостиную зашел Тима с пакетом продуктов. Он сразу заметил ребят и, перехватив предупреждающий взгляд Ника, удержал себя от приветствий. Задумчиво и как-то печально улыбнувшись, парень скрылся на кухне.       Никита попробовал пошевелиться, проверяя, не разбудит ли подругу. Первое время, после того как родителей не стало, со сном дела обстояли из рук вон плохо. Едва ли у Жени было по-другому.       Пошевелиться парень смог, но попытка встать успехом не увенчалась. Девушка вздернула голову и быстро-быстро заморгала.       — Все в порядке. Ложись, — вполголоса проговорил он. Женя приняла предложение не раздумывая. Поляков укрыл ее висевшим на спинке кресла пледом и отправился туда, где еще мог быть полезен.       Тима выкладывал на столешницу продукты. Тихие шаги — Ник оказался рядом и молча подключился к делу.       — Как состояние?       — В норме, — ответ, по качествам схожий с вином — сухой и терпкий.       Тима кивнул, продолжая бегать глазами по столешнице. Услышанное не то, что не убедило, даже близко не показалось правдой. И все же другого ответа он не получит. Это же Никита.       Разговор не клеился. Хотел бы Тима еще что-то спросить, да никак не мог придумать. Ник и не пытался. Парень привычным жестом зачесал назад ржавые волосы и подобрал последнюю неубранную упаковку. Это оказалась овсянка, поэтому он открыл верхний шкафчик и поставил ее на место. Ник так и остановился с протянутой рукой, когда боковым зрение уловил взгляд Тимы. Такой загнанный, такой уставший.       Последние дни Миричев преимущественно выглядел абсолютно спокойным. Размеренные движения, мягкие выражения. Но глаза… в них-то читалось все сполна. Раньше в «осколках Питерского неба» Ник не замечал и сотой доли того, что видел сейчас.       Тогда у Фровых, Тима выглядел подбитым зверем. Утро вечером мудренее, не так-то много времени ему понадобилось, чтобы взять себя в руки и вернуть прежнее, на первый взгляд пуленепробиваемое, самообладание. Глаза же выдавали его с потрохами. Насколько бы непринужденной не была поза, запечатанный внутри зверь использовал единственный подвластный ему канал связи с миром.       Этот взгляд. Никита почувствовал его на себе, на своей руке. Как бы ему не хотелось абстрагироваться от внешнего, некоторое игнорировать было просто нельзя. Парень плавно опустил руку, развернув ее ладонью к верху. Сегодня он первый раз не перебинтовал ее. Хотел дать ранам подышать и подсохнуть.       Уперев ладони в столешницу, Тима, не отрываясь, наблюдал. Ему нужно было увидеть шрамы. Необходимо. Возможно, чтобы убедиться в действительности произошедшего на крыше. Что весь пережитый страх не выдумка, не очередной сон, а перспектива потерять друга была реальнее, чем он сам. Или же парню требовалось удостовериться в состоянии Ника. Что кровь не хлещет, что ему не нужен врач, что с ним все в порядке. Раньше Тима видел перевязку — это одновременно служило удовлетворением вопросов поступающих со всех фронтов.       Рукав скрывал половину ладони. Парень дотронулся кончиками пальцев до края. «Что, если ничего не было?» Когда же он настолько перестал себе доверять? Плавным движение, чтобы не дай бог не причинить другому человеку вреда, он потянул за рукав.       Запястье действительно недавно было разодрано. Корочка только-только образовывалась. Тима почувствовал облегчение, его взгляд изменился. Теперь серое море лениво полизывало берега после шторма. Он даже намеревался что-то сказать, как-то объясниться…       Из гостиной донеся приглушенный удар.       — Иди к ней, — пресекая любую возможность извиниться, сказал Никита.       Так Тима и поступил. Его попытки попросить прощения были никому не нужны. Потому что он был единственным, кто себя в чем-то винил.       Сонная Женя сидела с ногами на диване, стараясь продрать глаза. Рядом лежала книга — ее девушка случайно и уронила во сне.        — Привет. Вообще не помню, когда ты пришел, — она сфокусировала взгляд на Тиме. — Ты не из воздуха взялся?       — Если бы я умел, — покачал головой Миричев и сел в кресло напротив. Поразглядывал такую «домашнюю» Женю с очаровательно растрепанными волосами и медленно отвернулся к окну. Девушка последовала его примеру.       Из кухни выглянул Ник:       — Чай, кофе? — вопрос, адресованный именно Жене.       От нее не укрылось, как губы Тимы тронула едва уловимая улыбка, после чего он сразу же поник. Проблема спокойных людей — каждая их эмоция — фейерверк на фоне ночного неба. Не заметит только слепой. Женя замечала, всегда замечала и невольно вздрагивала. Ей казалась такая реакция бесконечно глупой. Но она ничего не могла с собой сделать, из раза в раз терзаясь дурацкими опасениями. Салют это здорово, это красиво. Но что, если это и не салют вовсе, а начало войны?       — Ничего, спасибо. Я сейчас пойду, только… — она замялась. — Только…       Внутри все перемешалось. Горе, нервы на пределе, раздрай в сердце — одно наложилось на другое и обещало выйти из берегов. Сейчас Женю спровоцировала бы любая мелочь, не говоря уже о более серьезных вещах. На таких прекрасных светло-зеленых глазах проступила влага. Во взгляде — горечь, горечь от непонимания, горечь от обиды на саму себя и на свои глупые чувства.       — Тима, скажи… пожалуйста, объясни, почему мне с тобой страшно? С самой первой встречи я это чувствую и не могу понять, почему… ведь ты же… ведь я…       Слова путались. По щекам поползли слезы.       — Я не должна тебя бояться, так почему боюсь?       Тима смотрел на нее округлившимися глазами и сжимал ручки кресла. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, но как, если у самого слезы наворачиваются? Он любил эту девушку, любил тихо и безвозмездно, а она его боялась. Еще в ту встречу перед ее первым отъездом он все понял. Все, что касалось его чувств, и решил, что будет молчать. Потому что она не хотела привязываться. Потому что он не хотел ее мучать.       Женины руки дрожали. Она тихо шмыгала носом. Тима ненавидел себя самой лютой ненавистью, но не мог заставить тело пошевелиться. Он врос в это чертово кресло и был не в силах отвести полных отчаяния глаз от подруги.       — Ты не найдешь причину, — Никита поставил на стол чашку с чаем. — Потому что ее нет. Мы боимся его просто потому, что он тот, кто он есть. Миричев Тимофей Викторович.       «Мы», — выстрелом среди мирного города. Тима всю жизнь пытался разобраться с иррациональным страхом к тем людям, которых называл родителями. «Мы боимся его». А оказалось — он ничем не лучше. Щеку прорезала влажная дорожка. Оказалось — он такой же, как они.