Звезды и иней

      — П-п…       С губ всё никак не может сорваться нужное слово — словно решаешь очень сложную головоломку, собираешь паззл, но в последний момент чья-то нахальная рука перемешивает кусочки. И тогда приходится начать заново.       — Я не против того, чтобы ты называл меня папочкой, — шутит Пьеро сквозь почти сжатые зубы, прижимая его к своему плечу. Вернее, Дайнслейф сам жмется, ему уткнуться больше некуда как назло. Ему думается, горящими щеками он оставит на чужой коже ожог. А ещё он дышит. Дышит так жадно и так отчаянно, со стоном обхватывая руками широкую бледную спину — дышит, потому что больше ни на что не способен.       Пьеро шутит зло, но сам не подозревает, насколько точно попал в цель, пускай сейчас это к делу не относится.       Ведь у Дайнслейфа не было отца. Лишь фигура, которой он мог бы дать это почетное звание — фигура, вылепившая из него, тогдашнего куска сырой глины, что-то стоящее. Сейчас уже неважно. Сейчас он едва ли может вспомнить.       — Замолчи… — отвечает он, кусая Пьеро в шею. Озлобленно, как не обученный командам пёс.       Нарывается неожиданно не на ответную грубость, а на мягкое соприкосновение губ. Пьеро умеет целоваться. Он даже язык пускает в ход так, как никто другой. Дайнслейф, прежде не переносивший этого липкого обмена слюной, зарывается пальцами в его белоснежные волосы. И мякнет под уверенными толчками, ощущая, как мех шубы трется об лопатки.       — Хорошо…       Получив похвалу, ожидаемо смущается. Одно дело — когда хвалят за что-то, чем стоит гордиться. Другое — когда хвалят твоё тело и то, что оно готово в себя принять. Раньше он, помнится, вообще об этом не думал.       Раньше и трава была зеленее, как-никак.       «Раньше меня много кто любил. Но больше всего — он…»       Мудрец, стоявший по левую руку. Сумеречный Меч, стоявший по правую. Такая гармония рано или поздно приводит ко внутренней катастрофе. Что-то происходит с чувствами. Что-то нормальное и ненормальное одновременно.       — Прекрасный…       Он сорвал с Пьеро маску безжалостно, но вот его собственную снимают неторопливо и бережно. Лицо горит. Душа горит.       — Тебе это не нужно.       У Дайнслейфа от поцелуев кружится голова. Шквал лихорадочных мыслей чувствами. сметает малейшие крупинки логических цепочек. Иного он и не ждал, возбужденный и одурманенный.       — И правда так хорошо?..       Он в знак согласия трется носом об чужую щеку. Снова получает поцелуй — и только от шарящего по его рту языка готов кончить. Видно, его удел — страдать по этому некогда близкому человеку, который сейчас слишком далеко. Ещё больший ужас в том, что Дайн не всегда распознаёт собственные страдания. Не может осознать их и сейчас.       — Этот взгляд… — шепчет Пьеро. Его собственные глаза, — этот бледный огонь в чистом виде, — неуловимо изменились. Дайнслейф видит в них голод. И жадность. Всё в пелене сладостного дурмана. Мерная пульсация внутри сводит его с ума — он кусает губы, доводя себя до грани собственной ладонью. Потому что привык так. Потому что его никто не останавливает.       Пьеро мажет пальцами по его соскам, чуть сжимает, потягивая — Дайнслейф вспыхивает, задыхается, теряясь, как теряется всякий, кто испытывает слишком многое. Его словно молнией прошибает. Затхловатый воздух пещер пропитывает запах спермы.       — Что ты хотел сказать? — спрашивает Первый Фатуи.       Перед глазами всё плывёт. Белёсые нити между пальцами, на животе, загнанное дыхание сверху. Дайнслейф почти слеп и ищет губы Пьеро на ощупь. Целует его и отвечает:       — Твоё имя.       Новое, не то, что он носил раньше. От которого отрёкся.       — Скажи.       Пьеро прикусывает кожу на его бедре. Прикрывает глаза, сбавляя ритмичный темп. Распирает изнутри так знакомо.       — Пьеро.       — Нет, другое. Другое имя, Дайнслейф…       »…прошу, оставь меня…»       Он сквозь еле слышный стон подчиняется:       — ⬜️⬜️⬜️⬜️⬜️⬜️⬜️.       — Молодец…       Хвалят как ребёнка. Ничего с этим нельзя сделать.       — ⬜️⬜️⬜️⬜️⬜️⬜️⬜️…       На внутренних сторонах бёдер наливаются кровью синяки. Кончает, слава богам, на живот. Для Дайнслейфа это почти удача. Для Пьеро — возможный жест заботы.       — Я все ещё не понимаю…       — Что именно? — Первый Фатуи прикрывает глаза. Лежит рядом.       Дайнслейф не горит ни малейшим желанием пристраиваться у него под боком, как довольный кошак. Вместо этого он одевается как можно быстрее. Разумеется, предварительно приведя себя в порядок как можно быстрее.       — Зачем было рвать небо?       — А зачем, по-твоему, разоблачают ложь?       Дайнслейф морщится.       — Это не одно и то же.       — Напротив, это буквально две капли воды. Одинаковы, как ни взглянешь.       — Почему ты не остановил их?       — Думаешь, я не пытался?       У него пересыхает в горле.       — Как?       Пьеро отряхивает свою шубу, подняв её с камней. Накидывает себе на плечи.       — Это тема для другого разговора, Дайнслейф.       — Мы даже не говорили.       — Напротив — ты мне уже всё что нужно рассказал. И за это я тебе благодарен.       — А я тебе — нет, — мрачно отзывается он. — Ты не сообщил ничего… интересного.       — Я и не ради этого явился к тебе. Не ради этого следовал за тобой. Из меня плохой рассказчик, Дайнслейф — в отличие от тебя. Если нужно, поделюсь с тобой парой интересных манускриптов, но не более — лишь для того, чтобы ты понял, что присоединиться к нам будет верным решением.       Но он слишком верен себе, чтобы заглотить эту наживку.       — Иди. Ты обещал мне уйти.       — Я помню, — кивает Пьеро. — Лишь надеялся, что в последний момент ты передумаешь. Но тогда это был бы не мой Дайн.