Ничего необычного

Был конец 2 четверти и приближался Новый Год. Я готовил последнее домашнее задание, что меня не сильно огорчало. С Матвеем мы не перестали общаться, и я полюбил его ещё сильнее. Он стал мне еще ближе, еще симпатичнее. Я так радовался, когда он был рядом, еще сильнее – когда мы находились одни. Во мне все трепетало, когда мы, предположим, шли в одиночестве, взявшись за руки. Я чуть ли не прыгал от счастья, когда Матвею разрешали оставаться у меня на ночевку. Я даже перестал огорчаться, если ему было пора домой, ведь знал, что на следующий день мы снова встретимся, будем слушать его музыку у меня в комнате и болтать, болтать, болтать до бесконечности, пока папа нас пинками не выгонит на улицу, а мы не пойдем гулять по пустому парку, кидаться снегом или ловить снежинки наперегонки. Матвей стал теплее ко мне относиться, видимо, почувствовал, что я просто хочу ему понравиться (быть может, он считает, что я все это делаю только для поддержания общения). От уроков меня отвлекло сообщение от Матвея, который предлагал встретиться на нашем любимом месте (опять-таки оно было в парке). Я мигом собрался: накинул куртку, шапку - и вылетел на улицу, буквально поскальзываясь на голом льду, падая, отряхиваясь и продолжая бежать. Как оказалось, друг уже был на месте. Он стоял ко мне спиной, поэтому по взгляду я не мог определить, что он там такого увидел, заложив руки в карманы. Когда же я подошел, Матвей улыбнулся одними уголками губ и протянул руку. Я пожал ее, светясь от счастья. - Доброе утро, - пролепетал я. - Привет, - поприветствовал меня друг и, снова убрав ладонь в карман, спросил: - Как поживаешь? - Прекрасно, - ответил я, торопя события. – Пойдем же скорее в ту сторону, куда ты смотрел. Мне не терпится узнать, что ты там такого нашел. Вы спросите, что я такого задумал? Ответ прост: сегодня, в канун Нового Года, я решил признаться в чувствах Матвею. И только не говорите, что у меня ничего не получится. Я надеюсь на лучшие результаты. В конечном итоге, надежда всегда умирает последней. - Ах, ты об этом. Я всего лишь люблю фигурное катание и хотел еще с детства ходить в спортивную секцию, но, как видишь, туда я не попал. Да и кататься-то я, собственно, и не умею. - Даже на коньках стоять? – удивился я. - Даже этого не могу, - он опустил голову, носком ботинка размахивая пушистые снежинки на дороге, что еще не были убраны дворниками. Мне стало жалко Матвея. Быть может, я смог бы его научить?... Хотя кого я обманываю: сам-то еле удерживаю равновесие на этих лезвиях. И тут я вообще задумался на секунду, что я вообще умею и чему могу научить кого-то. Как оказалось, я хорошо владею катанием на лыжах и ледянке, что умеет каждый вошедший во взрослую жизнь среднестатистический человек, а больше-то ничем таким особенным и не отличаюсь. - Не переживай. Я тоже многого не умею. Если хочешь, то мы можем вместе пойти и попробовать покататься. Он усмехнулся на мои слова, отчего я вскинул брови кверху и непонимающе на него поглядел. - Ты тоже хочешь научиться? – друг поднял на меня глаза. - Да. К тому же, я хочу попросту поддержать тебя, - Матвей свел брови к переносице. Я опешил, подумав, как странно звучали эти неосторожные слова. – Ну, я не это вимел в иду. Черт, - тихо добавил я, понимая, что звучали последние слова как «челодой маловек». Мой язык начал заплетаться, как у пьяного. М-да, вот что со мной делается. - Вимел в иду? Новое словосочетание? – он откровенно начинал стебаться надо мной. - Прекрати это. Ты меня обижаешь. - Не обижайте муравья, его обидеть просто, - начал напевать Матвей, схватив меня сзади за плечи. – Он очень мал, он очень мал, он маленького роста. - Я выше тебя, - я рассмеялся на его песенку. - Ненамного, - ответил он, улыбнувшись. Мне показалось, что где-то я уже ее слышал, но не стал заострять на этом свое внимание. Вместе мы отправились по направлению к прокату коньков. Обогнув по дорожке само ледяное поле, окруженное редким леском, мы направились прямо к человеку, сидевшему на кассе. - Скажите, сколько стоит у вас прокат? – обратился я к молодому пареньку с черными завитушками волос, торчащими из-под красной шапки, и голубыми глазами. Он назвал цену. Пошарив по карманам, вместе с Матвеем мы наскребли нужную сумму, взяли подходящие коньки и отправились на лед. Сев на скамейки, что еще стояли в коридоре, мы переобулись и вышли. Мимо нас проезжали люди, которых, к нашему счастью, было немного: катались группа маленьких детей, хоккеист в своей форме и клюшкой в перчатках да элегантная девушка, хорошо управляющая своим телом на скользкой поверхности и не падая с заостренных лезвий. Как только мы вышли, то почти все обратили на нас внимание, ведь мы были, словно коровы на льду: падали, еле стояли и почти не двигались с места. Дети, естественно, хохотали по причине своей глупости и детской непосредственности, будущая фигуристка слегка хихикала, когда проезжала около нас, а молодой человек совершенно не обращал на нас внимания, внимательно следя за своей шайбой и подталкивая ее к воротам деревянным атрибутом вида спорта. Половину своего времени, что нам было отведено, мы смотрели на девушку, что выкидывала всякие трюки. - Вот скажи мне, что мы здесь делаем? - шептал мне время от времени друг. – Разве мы сможем также, как и она? - Конечно, нет, здесь нужны годы тренировок. Хотя бы постоим, поучимся. - Мы только зря здесь позоримся. Посмотри, даже малышня – и та лучше на коньках стоит, чем мы. Давай-ка отсюда выбираться и больше не приходить. - Тебя волнует то, что про тебя потом скажут? - В конкретный момент – да. Почесав через шапку затылок, я тоже принял решение уйти. Все равно ведь стоим и только глаза шире раскрываем. - Ладно, твоя взяла, пошли. Только мы встали лезвиями на деревянный пол коридора, переваливаясь, как утки, нас окликнула та самая девушка. - Мальчики! Мы обернулись. Лица у нас были совершенно противоположны: мое выражало крайнее недоумение и интерес, что же нам такого хочет сказать она; у Матвея же все было наоборот, как я успел заметить краем глаза: брови сведены к переносице, а губы сомкнуты так, что почти белеют от напряжения. Видимо, он не очень дружелюбно настроен не разговоры с теми, у кого получается что-то лучше, чем у него самого. - Что вам? – бросил друг, готовясь усесться на лавочке. - Вижу, у вас не очень хорошо получается кататься. Вы первый раз выходили на лед? – она подъезжала к нам. Я пока что молчал. Матвей дернул меня за рукав куртки, усевшись на скамейку и почти увлекая меня за собой. - Чего ты стоишь? – буркнул он. – Переобувайся. - Подожди. Быть может, нам что-то дельное скажут. Друг на этой лишь глубоко вздохнул и начал было развязывать шнурки, как девушка начала говорить, и он поднял голову на нее. - Я тоже была не очень хороша на льду, когда встала на коньки еще ребенком. Но вы пришли, я так понимаю, чтобы попробовать себя в роли фигуристов. Быть может, я бы смогла вас научить чему-нибудь? Я был уже готов ответить положительно, но сперва глянул на Матвея. Лицо его не меняло враждебного выражения. Ответив девушке: «Мы благодарим и, как надумаем, присоединимся,» - я дождался, пока та скроется из виду, и шепнул: - Ты решил строить из себя ежа, которого средь зимы разбудили? - Мне не хочется кататься тогда, когда на нас смотрит такая куча народу. Тем более, когда она предлагает свою помощь, - на местоимении парень сделал больший акцент. - Это всего лишь девушка, что хотела нас научить. Неужели она так задела твое самолюбие? – он сделался безразличен к тому, что я говорю, но взгляда не отвел. – Послушай: нам отведено еще 15 минут. Давай просто хотя бы попробуем принять ее помочь. Тем более, неудобно ей отказывать. Матвей ничего не ответил. Он лишь молча встал и направился на лед, сопя в шарф, что надвинул к носу. Я зашагал за ним. Девушка же, завидев нас, подъехала ближе и начала нас обучать. Я видел счастливое лицо друга, когда он смог проехать метров 5, а я повторил. Он искренне радовался тому, что у него получилось, а я был счастлив за него. Не обошлось, конечно, без падений, но это всего лишь опыт. Как же интересно было наблюдать за Матвеем: каждый раз, когда он шлепался о замерзшую воду, он хмурился, поднимался и пробовал снова. Но нам была пора попрощаться с нашим юным учителем. Спустя пару минут мы уже вышли на пешеходную дорожку. - Куда теперь? – поинтересовался друг, оглядываясь по сторонам. Я молча свернул в сторону небольшого леса, где обычно никто не гуляет. Матвей так же без звуков последовал за мной. Мне ужасно захотелось признаться в своих чувствах ему: не вечно же мне их хранить… Хотя, кто знает, как он отреагирует… Быть может, Матвей уйдет и больше не будет со мной разговаривать, есть вариант, что он решит, что я прикалываюсь, а есть и такое, что паренек действительно ответит мне взаимностью… От этих мыслей у меня действительно кружится голова и сердце стучит громче. Я выдохнул и задумался, как же лучше ему объясниться. Когда же моя речь была почти готова, я повернулся в сторону Матвея и, схватив его за рукав, остановился посреди дороги. Друг посмотрел на меня удивленно. - Что такое? - Матвей, я хотел тебе… И тут все слова вылетели у меня из головы, словно их там и не было совсем. Я стоял в ступоре с открытым ртом, не в силах выдавить из себя ни слова. Парень напротив поправил шапку и несколько раз позвал меня в попытке разузнать ту тайную информацию, которую я хранил и пытался донести ему. В конце концов я плюнул на все, и с мыслями по типу «будь, что будет» наклонился к нему ближе и, приподняв его подбородок, долго всматривался в его губы, все же не смея не заметить, что, выпади бы Матвею шанс хорошенько вмазать мне, то он был воспользовался им. «Успеет еще,» - усмехнулся я и накрыл его губы своими. Почувствовав сие прикосновение, Матвей впал в оцепенение, но не отстранился. «Шанс?» - промелькнуло у меня в голове. Я продолжил целовать его более уверенно, но не переступая черты. Когда же я отстранился, парень вырвался из моей руки и шагнул назад. - Т… ты чего? Крыша поехала, что л… ли? Ты что т… творишь? – от страха он начал заикаться, а глаза забегали. Я видел, как друг быстро дышит, словно рывками. Возникало ощущение, что он сейчас расчувствуется не в самом позитивном ключе. - Вот это я и хотел тебе сказать, - заключил я, плотно сомкнув губы и стараясь избегать контакта с его глазами. Лицо парня резко поменялось: черты лица сделались грубее, губы плотно сомкнулись. Он вытянулся, словно струнка, и сверлил меня глазами. - Что ты хотел сказать этим вот? – голос Матвея стал стальным, будто вовсе неживым. – Что ты в поезд с голубым вагоном сел? Я молчал, ясно чувствуя, как все мои внутренности словно поливают ядом, настолько все заболело и дало знать о своем существовании. - В конце концов, зачем ты стал со мной общаться? – парень сразу продолжил, как будто вопрос был риторическим: - Не скажешь, молчишь. А я знаю: хотел сделать меня таким же, как ты сам! - Матвей, я о таком не помышлял, - запротестовал я, но напрасно, так как меня сразу же прервали: - Зато действия говорят об обратном. Вот почему я никогда ни с кем не общаюсь. Вокруг общество, которое испортилось, словно молоко на заводе, в которое попала капля воды из лужи. Все люди стремятся показать свою индивидуальность, не спорю сейчас, и все хотят быть счастливы. - Почему ты считаешь, что любить человека, который тебе небезразличен, плохо, какого бы пола он не был? - Это неправильно. Но я дам тебе напоследок один маленький совет: поищи себе такого же человека, как ты сам. - Но я не могу этого сделать. Мне не нужен никто. Поднимаю руки вверх, ладно: ты сразу понравился мне, зацепил мою душу. Я знаю, что сейчас напрасно оправдываться, что теперь ты для значишь больше, нежели просто товарищ. Я правда не заметил, как стал таким. Но я прошу тебя: давай забудем все, что произошло мгновение назад, и оставим так, как есть. Парень усмехнулся. - Я так не могу общаться. Понимаешь, тут либо все начистоту и взаимно, либо никак: если люди начинают общаться и взаимно влюбляются, дело одно; но когда один любит, а другому поебать на чувства первого, но таким отношениям конец, даже в плане дружбы. Потому что сейчас я понимаю, что, - он словно запнулся, думая над словами, - не смогу с тобой иметь ничего общего после случившегося. И нельзя забыть прошлое, ведь оно всегда с нами. Обязательно кто-нибудь да напомнит о нем. Но если мы перестанем общаться, то твои чувства скоро притупятся, если не исчезнут совсем. Поставим все точки над «и». - Я не могу так… - прошептал я, когда чувствовал, что на глазах вот-вот предательски выступит влага и покатится по щекам. - Не обижайся. Ты классный парень. Уверен, что у тебя в жизни все сложится. Отвлекись на что-нибудь другое, - Матвей хлопнул меня по плечу и собирался уходить, но я остановил его, схватив за рукав куртки, и тут выпады начались от меня: - А сам-то? Ну-ка, вспомни, что было пару минут назад: был бы ты обычным, таким же, как все, ты бы мне давно по роже вмазал, а не стал сопли разводить. К тому же, тогда ты даже не сопротивлялся. Ничего не хочешь мне сказать на этот счет? Парень вытаращил на меня глаза, полные удивления на мои замечания. Он действительно не ожидал, наверное, что я замечу эту маленькую оплошность. Но Матвей лишь дернул руку к себе, заставив меня отпустить его, и, понизив голос, ответил: - Это… это было от неожиданности. Придурок. Он развернулся и просто ушел. - А я почему-то в этом не так уверен! – бросил я вслед в полном отчаянии. Я все испортил, как всегда. Мне ничего не оставалось делать, как покинуть это злополучное место и больше никогда сюда не приходить. Ком в горле держался, словно рыбья кость, влетев в гланду. Я старался не расплакаться, но слезы все равно незаметно для меня катились по щекам, и я вытирал их рукавом, но они продолжали стекать по бледной холодной коже. Я втянул ноздрями воздух и поднял голову вверх, остановившись с надеждой на то, что соленая вода течь перестанет и мне станет легче. Но в голову снова лезли мысли о нем. О его словах, о его реакции на мой поцелуй. Это я во всем виновен. В том, что я такой ветреный и неразборчивый в людях. Мне правда было сложно осознать, что любимого человека больше не будет рядом. Мне нельзя будет взглянуть на его милые очертания лица, не позволено будет долго смотреть на его глаза, губы, всегда отражавшие улыбку, когда он что-то увлеченно говорит. Отныне я в «черте оседлости». В мыслях, что готовы были утащить на дно и больше не дать мне шанса всплыть на поверхность, где были прежние свобода и легкость, я дошел до дома, прокручивая свой переломный момент и занимаясь таким образом самобичеванием. Но там я не обнаружил ничего необычного: родители сидели на диване по разные стороны, уткнувшись в свои телефоны, а сестра с кем-то болтала по смартфону в моей комнате. Все же ремонт в ее не был завершен до конца. Решив не подавать виду, что со мной что-то не так и «я такой грустный, что случилось?», я решил сесть и занять себя чем-нибудь. Буду отвлекать свой мозг от всего произошедшего, что хотело меня задушить, пока я не посинею и не откину коньки. Хах. Даже в этом высказывании есть горькая ирония. «Нам как раз сказали перечитать «Преступление и наказание», - подумал я, - вот этим и займусь». Но во время прочтения ко мне в голову постоянно лез образ Матвея, его счастья на лице, когда у него наконец-то начинало получаться кататься на коньках, и его отсутствие сопротивления, когда я поцеловал его, признавшись в чувствах. Как-то странно он себя повел на самом-то деле. Да какая разница: что было, то прошло. Я напрасно старался углубиться мыслями в чтение рассказа, вскоре отбросил телефон, не находя себе покоя. Алена, заметившая мое настроение, сбросила вызов на телефоне и, странно посмотрев на меня с заинтересованным прищуром в глазах, спросила: - Что случилось? - Книга совсем неинтересная попалась. А еще и перечитывать задали, - соврал я, дуясь и складывая руки на груди, словно ребенок. - Не узнаю тебя. Никогда не читал ничего по литературе, да и настроение у тебя гораздо паршивее, чем ты пытаешься сказать. Я повторюсь: что случилось? – она повторила вопрос буквально по слогам. - Поссорился, - сдался я. Алена в таких вещах, быть может, была еще мала, но если я расскажу хоть что-то, то мне станет легче. По крайней мере, надежда умирает последней. И она уже умерла сегодня. И может так случиться, что откинется еще не раз. - С кем? – сестра вскинула брови, не отводя от меня взгляда. - С другом. - На какой почве? - Разошлись во взглядах, - частично я не скрывал правды. - О чем спор был? – не унималась Алена. - Вот это уже не важно, - меня начинало раздражать ее участие в моих проблемах. В конце концов, открыться полностью я не мог: представляю, что бы сделали со мной родители, если бы сестра разнесла информацию даже к подругам по телефону. - Что ж, - произнесла она, немного подумав, - не хочешь пойти ему навстречу и согласиться с его мнением? «Что я «сел в голубой вагон» и что я пидор – да я не считаю себя таковым. Ну, есть грешок, что же делать-то?» - подумал я, ответив. - Нет, не желаю. - Тогда вы не помиритесь. Особенно если посмотреть и выяснить, что он был прав. Тогда тебе стоит принять его точку зрения. - Ладно, я подумаю, - отмахнулся я. «Может, я действительно сошел с ума, раз влюбился в парня?» - задал себе вопрос я. Но вот мама позвала нас ужинать. Все еще находясь в раздумьях, я пошел на кухню и сел на свое место. - Какой-то ты замученный. Что-то случилось? – поинтересовался отец в кои-то веки. Я встрепенулся и помотал головой в отрицании, мол, «все хорошо». А душа хотела рыдать. Рыдать оттого, что я сам себе всю малину испортил. Сам себя загнал в клетку, словно дикий зверь, приманенный куском тухлого мяса. Я виновен в том, что нашел правильным совершить камин-аут, но это было ошибкой. Надо было все держать в себе. А с другой стороны, мог бы я всю жизнь, быть может, жить с мыслью о том, что не открыт, не чист с ним? Моя голова, казалось, скоро лопнет по швам от навязчивых, совершенно непрошенных мыслей, но я старался не обращать на них внимания, что удавалось с огромным трудом. После ужина я помыл за собой тарелку и сразу пошел в душ. Теплая вода не успокаивала, а, скорее, напрягала. Мысли… Моя голова превратилась в рой диких пчел. Хотелось выключить способность думать или разорвать нейронные связи. Я все думал, думал, думал, пока чистил зубы и умывался. Даже контрастный душ, так хорошо отвлекавший меня от всего, дал новую порцию стресса, и я, дрожа всем телом, вылез из ванны, укутавшись в махровое большое полотенце и сидя на краю из керамики. Даже когда я согрелся, мои руки продолжали дрожать, будто у психа. - Сына, ты там утоп, что ли? – ко мне постучалась мать. Я кинул полный ненависти взгляд на дверь и чуть ли не проорал: - Конечно нет! Сейчас выйду! – и тихо добавил: - Не дают человеку спокойно принять душ, все время что-то надо от меня. Натянув на себя одежду, которая липла ко мне из-за капель воды, что еще стекала по коже, я отправился в комнату. Моя сестра уже лежала в кровати, упулившись в телефон. - Как там у тебя с другом? – бросила мне Алена, не отрываясь от экрана смартфона. Опять наступают на больное. А ведь я только успокоился. Снова в голове мелькали картины сегодняшнего дня. Казалось, даже голова начала болеть сильнее обычного. Я зажмурился, плотно сжав губы, и ответил: - Все так же. - Ты мириться, я думаю, вообще не хочешь? – спросила меня она, наконец выключая телефон и смотря на меня в упор. - Почему ты так решила? - Ты не извинился за свои слова… - Разве твое дело, когда я перестану дуться, возьму быка за рога и поправлю положение дел?! – начал кричать я. – Это – моя жизнь, и в ней тебе не место в огромном таком количестве! Я видел, как расстроилась сестра: уголки ее губ поехали вниз, взгляд потух, на глазах навернулись слезы. Никогда еще я не повышал на нее голос из-за такой ерунды. Алена встала с кровати и, кинув на меня злобный взгляд, покинула комнату. я ругнулся про себя, с силой сжав кулаки до побеления кожи, куда впивались пальцы. Этой ночью я был один. Казалось, мне надо было радоваться, а меня всю ночь не отпускали мысли о моем поведении за день. Они неумолимо катились на меня, словно снежная лавина, и я ничего не мог с этим сделать. В какую сторону я бы ни пытался убежать – она все равно уже где-то била в ноги, пока совсем меня не поглотила. Тогда и я заснул.