Марионетки

Через три дня в офис позвонили. Тебя не было, и ответить пришлось мне. Кацураги Харуку нашли мертвой в аэропорту в Киото. Просили приехать для опознания. Я до последней секунды не верил, что это твоя мать. Не верил. Через полчаса я уже был в Киото, через пять минут в местной поликлинике, через секунду в морге перед ее телом. Людишки копошились вокруг меня, бросаясь пустыми словами о моем неожиданном появлении. Мне было плевать… Не будь ее одежды и документов, то я бы не определил ее личность – тело и лицо истерзали до неузнаваемости. Кровь, кожа, кости – все слилось. Но самое худшее было то, что раны соответствовали ранам на теле Мицуки Хироши. Я не мог понять, почему она? Как связано? Почему сейчас, здесь и именно с ней? Совсем недавно она стояла передо мной живая. А теперь… теперь я не мог оторвать глаз от остатков Харуки. Многое мне пришлось повидать, но, оказывается, видеть знакомого тебе человека таким - это отвратительно и мерзко. Даже я не смог долго смотреть на это. У меня спросили о ближайших родственниках, я сказал о тебе. Противное лицо патологоанатома скривилось, и он попросил меня рассказать тебе о случившимся. Я готов был изодрать в клочья ту тварь, которая это сотворила. Перед глазами вышло множество старой информации о прошлой жертве. Я быстро нашел место убийства… В туалете было пять зеркал и каждое из них оказалось разбито. Плохо, что место преступления уже хорошо почистили: не осталось никаких следов и улик. Но если предположить, то они были мне ни к чему. Я не знал ни одной такой силы, управляющей зеркалами. Возможно, это был какой-то неизвестный мне вид демона и достаточно сильный. Ауры демона поблизости не ощущалось, но ощущалось его недавнее здесь присутствие. Запах загадки пропитал все вокруг, но вместо голода он вызвал только ненависть. Он раздражал меня все сильнее и сильнее. Он выводил из себя, но стоило оскалиться, как все внутри вспыхнуло, выворачивая внутренности. Из меня будто выкачали всю энергию. Голова закружилась, и, чтобы не потерять сознание, я вышел за пределы этого проклятого места. К вечеру я был в Токио, но чем ближе я приближался к твоему дому, тем глубже хотелось зарыться в землю. Небо затянуло тучами и стало холоднее, погода ухудшалась. Она была под стать моему настроению… Меньше всего хотелось, чтобы ты услышала эту новость из моих уст. И пока я подбирал слова, сам того не заметив, оказался перед твоим домом. Обошел здание и посмотрел на окно твоей спальни – там горел свет. Откладывать было нельзя! И я направился к парадной двери, но не смог сделать и шагу. Мне вдруг стало противно. Ноги перестали двигаться, как только мысли перевелись в другое русло: а как ты отреагируешь? Что с тобой будет, если я скажу правду?... Я уже развернулся в сторону офиса, как вдруг послышался щелчок, и ты вышла на балкон. Может, опять по крышам бегать собираешься? Я сразу полез наверх и удобно устроился в тени так, чтобы ты не заметила моего присутствия. Нужно было за тобой понаблюдать. Я уже никому и ничему не верил, ставя под сомнение и тебя и твое поведение. Ты смотрела на небо и явно чего-то ждала, через несколько минут ты замерзла и, потерев плечи, забежала в дом. Но потом вернулась, завернувшись в теплый полосатый плед и притащив стул. Посидела так еще минут пять и выключила свет в комнате, закрыв двери балкона. Освещением теперь служили только желто-оранжевые огни города и бледный фонарь у детской площадки. Мне стало любопытно, поэтому я тоже стал ждать непонятно чего. Возможно, я выглядел глупо, подсматривая за тобой из-за угла. Но я предпочитал остаться незамеченным. Мне нравилось наблюдать за тобой, как за медленно ползающей улиткой – тупая, но забавная. И, наверное, потому, что, смотря на тебя, мне становилось спокойнее. Я на время выбросил из головы сегодняшнюю трагедию: хотелось отвлечься хотя бы ненадолго. И оттянуть момент, когда я скажу, что ты теперь круглая сирота, потерявшая мать. - Ну, давай же. Я что зря жду? – произнесла ты вслух, хлопая в ладоши и складывая их как для молитвы. Так по-детски. Ты снова проворчала и укуталась в плед с головой. Было видно, что из открытых мест остались только нос и щеки. В свете фонаря я разглядел твои глаза: они были полны ожидания чуда, как у девочки ждущей подарка к Рождеству. - Снег! – твой довольный вскрик слышали, пожалуй, все соседи. Это напоминало падение белой пыли, нежели снегопад. Зима была на исходе, а снег в это время большая редкость - минутное явление. Но тебе было достаточно и этого. Ты вскочила на ноги и высунула язык, ловя свой первый в этом году снег. Этот жест вызвал у меня смех, но ты ничего не услышала. Я снова вспомнил, что ты говорила о нем - это волшебство. Не понимаю смысла этого слова. Не понял тогда, не понял и сейчас. Чушь, чушь, чушь! Однако я последовал твоему примеру и тоже стал следить за белыми танцующими точками. Просто снег и ничего особенного. Откуда в твоих глазах столько восторга? Я так и не ответил на этот вопрос, но смотреть на тебя такую было почему-то приятно. Знаешь, а я уже и забыл, как выглядят твои улыбка и смех без фальши. Вдоволь налюбовавшись, ты встала и пошла в комнату, потушила свет. Я подполз ближе к окну и заглянул внутрь - ты уже сидела на кровати. В тусклом свете лампы ты выглядела еще меньше и тоньше. Как кузнечик, хотя ты и есть кузнечик. Глупый и наивный. Ты потянулась к ночнику, но в какой-то момент наши взгляды встретились – я быстро перемахнул через решетку балкона, уцепившись пальцами за ее основание. Ты снова вышла на балкон и в недоумении что-то прошептала. Потом вздохнула и отправилась-таки спать. Я чувствовал себя придурком. Какого дьявола я вообще прячусь?! Да еще в таком унизительном положении?! На лоб падал снег, холодными каплями скапливаясь на носу. Вспомнил, что ты подставляла снежинкам ладони и смотрела, как они превращаются в воду. Я сделал то же самое: может из интереса, а может, хотел примерно ощутить то, что ощущаешь ты. Не получилось, даже когда я снял перчатки, ловя когтями эти холодные мохнатые звезды. Как бы сильно я этого не хотел, но понять твои эмоции – это выше моих сил. Приблизиться к твоим ощущениям и чувствам – это нереально. Как мне казалось… В конце концов, я вызвал черную пятницу, чтобы следить за тобой. На следующее утро ты пришла в контору с улыбкой. Сказать тебе о смерти матери было самым сложным. Я никогда не думал над содержанием и смыслом одной фразы так долго. Ты сразу обратила внимание на мое неестественное поведение: - Нейро, ты почему такой странный? – я молчал. Не мог сказать каких-то два слова. Твое недоумение сменилось на беспокойство, и ты поднесла ладонь к моему лбу, наивно предполагая, что я болен. – Что с тобой? - Сядь, насекомое! – ты пожала плечами и села напротив. - В чем дело? - Мне звонили из Киото… - Что-то с мамой?! - как быстро ты отреагировала! - ... - Нейро, не молчи так! Что случилось?! – и все же, инфузория, ты точная ее копия. Я моментально забыл все, что хотел сказать. Что-то странное вгрызалось в голову, заставляя потупить взор. Какое-то незнакомое мне человеческое чувство. Думать о прошедшем было невыносимо, а от всхлипов со стороны стало дурно. Может это ваше сожаление? Скорбь или нечто похожее. Я не знал что это, ведь впервые столкнулся. Ты уже в истерике повторяла свой вопрос, а я молчал. Молчал и смотрел, как ты, захлебываясь слезами, начала набирать ее номер. Я смотрел сквозь пространство и видел перед глазами вокзал, бледную руку в окне, а потом изуродованное тело. Вспомнил, что обещал. Не думал, что этому обещанию придется стать реальным - теперь ты осталась одна. - Яко, она мертва, - сказал на выдохе, не смотря тебе в глаза... Выбежав из офиса, ты долго еще стояла на дороге. Я наблюдал за тобой из окна. Не знаю, куда ты поехала, но вмешиваться я больше не был намерен. Такое со мной в первый раз. Тишина в офисе подливала масла в огонь. Так погано и гадко я себя еще никогда не чувствовал. Все смешалось в голове, вызывая необъяснимый приступ истерического смеха. И я засмеялся, не зная как правильно реагировать на эти чувства. На прощальной церемонии людей было очень мало. Хотя возможно так было лучше. Показали лишь закрытый гроб. Однажды в неясном порыве ты хотела посмотреть на нее, попрощаться, но Годай стиснул тебя в объятиях, не пуская к крышке гроба. Ты ни на что не реагировала, смотря на все остекленевшим кукольным взглядом. Я следил за тобой, пусть и незаметно. За оградой столпились репортеры, загородив выход. Они набросились, как голодные крысы. Я схватил одного, самого нахального, и бросил в эту кучу мусора, которая называлась людьми. Годай отвез тебя домой. Ты не плакала, когда перевезли гроб, не плакала на похоронах. Я думал, что эту потерю ты перенесешь легко. Но жестоко ошибся. Ночью, придя в свою квартиру, ты разрыдалась в голос. Я караулил под твоими окнами и всю ночь ждал, когда ты уснешь, но вопли не прекращались до самого утра. Никогда прежде ты не кричала так страшно, с таким отчаянием и болью. Ты звала ее, проклинала себя и свое существование, преступника, судьбу. И к утру просто потеряла сознание от усталости. Ты калачиком свернулась на полу, дрожа от каждого шороха. Даже во сне ты продолжала всхлипывать. А я… я стоял в двух метрах от тебя, но не мог помочь. Я не мог тебя успокоить, я не мог вернуть к жизни человека. И почему я не остановил этот чертов поезд?