Forbidden

Бледная луна показалась из-за туч и осветила пустоту коридора в тихую ноябрьскую ночь. Вокруг царила вязкая, угнетающая тишина, нарушаемая лишь стуком каблуков школьных туфель Джинни Уизли. Она кралась по коридору, то и дело, оглядываясь и задерживая дыхание. Кровь гулко стучала в ушах и разносила по телу адреналин, заставляя ускорить шаг. Страх сковывал ее стальными цепями, проникал в саму душу, заставляя шарахаться от каждого звука. Ей казалось, что вот-вот из-за доспехов покажется тень, и чьи-то холодные влажные пальцы вцепятся в нее мертвой хваткой, зажмут ей рот и потащат во мрак подземелий... Ночь — не лучшее время для прогулок по замку, и в этом Джинни убеждалась не раз. Очень хотелось сорваться на бег, но тогда топот ног прогремел бы канонадой среди каменных стен, привлекая внимание часовых. К тому же свежая рана на левой ноге и многочисленные ушибы и ссадины невыносимо ныли и болезненно горели. Поэтому она осторожно двигалась, то в кромешной темноте, то освещаемая лунным светом, проникающим сквозь узкие окна-бойницы. Ночь была тихой. Ветер в ставнях выл едва слышно, деревья не скрипели ветвями и не шелестели листьями, совы не ухали, стрелки и маятник огромных часов на Астрономической башне двигались бесшумно. Всё будто бы кричало немым криком об опасности. — Кто-то идет, — пробормотала себе под нос Джинни, заслышав тяжелые приглушенные шаги где-то в отдалении. По спине пробежал холодок, она невольно сжалась, словно ощетинившаяся кошка перед прыжком. Сердце защемило в предчувствии неминуемой беды. "Это не Филч", — пронеслось у нее в голове. И вправду, завхоз всегда пускал вперед вездесущую кошку, потом скрипучим голосом долго приговаривал, что обязательно найдёт нарушителя и накажет его. А затем проходил мимо, шаркая старыми ботинками, и освещал себе путь ручным фонарем. Учителя, большая часть из которых носила уродливую змею на предплечье, поступали по-другому: они предпочитали бесшумно подкрадываться, чтобы застигнуть нарушителей врасплох, или следовать по пятам, загоняя в угол, как кошка мышку. Сердце Джинни пропустило удар, ее одновременно бросило и в жар, и в холод. Осознание безвыходности ситуации заставило ее замереть возле одной из ниш с доспехами — преследователь был слишком близко, а значит, времени и возможности на то, чтобы скрыться у нее не было. Внезапно вокруг ее запястья цепко сомкнулись чужие пальцы, невыносимо сильно сжав их. После чего она ощутила довольно-таки грубый толчок в сторону. И оказалась в нише. Едва сдерживаемый крик ужаса оборвался низким хрипом из горла. Звук шагов становился все ближе. — Тихо, — прошептал чей-то голос на ухо, заставив ее вздрогнуть. А затем ей зажали рот небольшой теплой ладонью, и в нос ударил запах ромашкового чая. Незримый преследователь остановился напротив доспехов, озираясь по сторонам. Выхватил палочку и осветил коридор тусклым Люмосом. Джинни зажмурилась и задержала дыхание. Сейчас, сейчас ее поймают! Сердце трепетало как у воробья, она дрожала в чужих руках, что есть мочи вжимая в стену того, кто стоял позади нее… Ее легкие заполнялись цветочным ароматом, напомнившим ей о безоблачных летних днях, проведенных на полях близ Норы, о купании в узкой прохладной реке и беззаботном смехе ее подруги, которая в очередной раз увидела каких-то мифических существ. Дыхание человека, стоявшего за спиной, обдало теплом нежную шею, покрытую следами от ногтей Алекто Кэрроу. Надзиратель подкурил сигарету, сделал несколько затяжек, жадно втягивая сизый едкий дым, а затем глухо закашлялся и пошел прочь. Лишь когда шаги затихли где-то вдалеке, Джинни смогла спокойно выдохнуть. Руки, до этого сжимающие ее запястье и рот, отпустили ее, и она медленно сползла по стене, не в силах пошевелиться. Окутанная тьмой, словно одеялом, Уизли сидела в оцепенении, а по щекам незаметно даже для нее катились беззвучные слезы... Выросшая среди шестерых братьев, она отнюдь не была плаксой и могла постоять за себя. Вот только бороться с учителями-Пожирателями было все равно, что с ветряными мельницами... Они привыкли ломать, подчинять и унижать, упиваясь болью, и рано или поздно все их жертвы становились послушными куклами с искалеченными душами, с отсутствием воли и нежеланием жить. Умом Джинни это понимала, но смолчать в ответ на их едкие комментарии не могла. Это было равносильно предательству своих принципов. И если бы кому-то пришло в голову поинтересоваться, какой облик принимает боггарт Джинни Уизли, он бы узнал, что больше всего на свете она боится не проваленных экзаменов и не пауков, а потерять себя, проснуться и увидеть в зеркале девушку с пустыми глазами и ледяной улыбкой... Джинни упёрлась лбом и ладонями в холодную стену, поморщилась, вдруг почувствовав ком в горле, тяжело вздохнула. В кромешной тьме она не могла видеть человека, спасшего ее от очередной порции боли, но была уверена, что он или она все еще здесь, рядом. — Спасибо, — тихо прошептала она в пустоту, по-прежнему вдыхая аромат ромашки. Первый шок схлынул, и где-то на задворках сознания мелькнуло воспоминание о том, как зимними вечерами в детстве Луна Лавгуд заваривала цветочный чай, и разноцветные листки причудливо смешивались в чашке... А что если? — Луна, это ты? — тихим, вкрадчивым голосом неуверенно спросила Уизли и протянула перед собой руки, а затем вместо ответа ощутила мягкое прикосновение теплых ладоней к своим. — Пойдем, — прошептала Луна и помогла ей подняться. Джинни, шатаясь, встала и оперлась о руку Лавгуд. Она все еще дрожала, то ли от того, что замерзла — ее мантия была местами порвана и пропитана кровью, то ли от страха, цепкого, словно щупальца паука на горле неудачливой жертвы… В ночном коридоре поднялся ветер, проникающий сквозь щели и неплотно закрытые окна, и Джинни стало казаться, что тепло отступило навсегда, уступив место холоду и тишине... Она посильнее закуталась в мантию, которая, впрочем, совсем не грела, и поправила алый шарф с факультетским гербом. Холод и тишина пробирали до костей, обжигали кожу, словно Круцио Амикуса, которое всего несколько часов назад она испытала на себе... Нога болела все сильнее, и Джинни закусила губу, чтобы сдержать подступающий к горлу полувскрик–полустон, чтобы не проявить столь неуместную слабость... Но крепкие руки Луны внезапно прижали ее к себе, и пустились в путешествие по спине, а затем зарылись в растрепанные и сбившиеся в клочья волосы. Лавгуд не нужно было ничего объяснять, она слишком хорошо знала, что делать. Успокоить, унять боль, согреть замерзшие пальцы... Вдохнуть тепло. Осторожно нащупать каменный выступ в стене. Услышать знакомый щелчок и звук разверзающихся стен, а затем, слегка приобняв, повести за собой по низкому проходу, затянутому паутиной и плющом... — К-куда мы идем? — осторожно поинтересовалась Джинни, понизив голос до шепота. — Сверчки сегодня совсем замолкли, — уклончиво ответила Луна и увлекла ее за собой. В проходе пахло сыростью, словно в склепе. Двигаться приходилось, держась за стены, слегка пригнув головы. Где-то совсем рядом пролетела летучая мышь, хлопнув крыльями, между пальцами проползли голодные пауки, для них они были слишком большой и устрашающей добычей. Их переплетенные руки не позволяли страху овладеть ими, вселяли уверенность. К тому же, бояться следовало людей, а не мелких животных. Примерно через десять минут, показавшихся им вечностью, дорога пошла вверх и впереди замерцала в тусклом свете блуждающих огоньков низкая деревянная дверь с металлической ручкой. Шаг, еще один... И пальцы Лавгуд сомкнулись на ручке, со скрипом отворяя слегка обветшавшую дверь. Перед их взором оказалась круглая комната без окон, с низким потолком, освещаемая мерцающим светом искусственных звезд на наколдованном небе. Каменная кладка, которой были вымощены стены и пол, поросла плющом и мохом, отливающими бирюзой из-за освещения. — И все-таки, где мы? — снова спросила Джинни, покосившись на тонкое покрывало, расстеленное на полу чуть поодаль. — Меня привели сюда златоследы, когда я убегала от Филча несколько недель тому назад. Всегда знала, что они чрезвычайно умные животные... — мечтательно улыбнувшись, произнесла Луна, и в сумрачной комнате стало чуточку светлей. Джинни вздохнула: в этом была вся Лавгуд. Окружающие считали ее лишь забавной чудачкой, забывая о том, что на Когтевране глупцов никогда не было... Пожалуй, только Джинни знала, что скрывается за такими вот улыбками и за показной беззаботностью, и видела затаенную боль, мерцавшую порой в пронзительно голубых глазах подруги. И слишком хорошо понимала, что все эти нарглы и златоследы — попытка сбежать от одиночества в мир собственных фантазий... Она и сама когда-то была такой же... Чуточку сумасшедшей девчонкой с богатым воображением, которая была предоставлена сама себе, потому что братья предпочитали обходиться без нее в своих играх. С годами она научилась быть сильной и независимой. Ее фирменного Летучемышиного сглаза побаивались многие и предпочитали не попадать рыжеволосой ведьме под руку. Храбрость и стойкость были искренними, но всё же порой ей так хотелось почувствовать себя слабой, спрятаться в чужих объятьях, поделиться переживаниями... Именно это и сыграло с ней злую шутку, когда она училась на первом курсе и писала строчки в зачарованном дневнике... С тех пор она поклялась себе больше никогда не идти на поводу у слабостей. Себе и сидевшей рядом с ней на больничной койке Лавгуд. Наверное, если бы не война, Джинни по-прежнему светилась бы изнутри каждый день и дарила бы окружающим тепло. Она бы заливисто смеялась, много шутила, а когда нужно утешала бы расстроенных друзей, приободряя их улыбкой. А по ночам кусала бы губы, вспоминая взгляды, которые бросал на нее Поттер. Но он ушел, сказав, что: "Так будет лучше для всех". И вот уже который месяц эти слова набатным колоколом врываются в ее сознание вместе с Круцио, разъедают ее изнутри словно кислота и мешают дышать... Потому что она — не все. И каждый раз, закрывая глаза, она видит его в палатке, блуждающего по лесам и оврагам. Мыслями она давно там, не здесь… Оттого и не может смолчать, когда о нем говорят плохо. Что ей боль? Что ей раны на теле, когда он ходит по краю… Изо дня в день. Воюет. Не за себя, за мир. — Почему люди воюют? — неожиданно вслух спросила Джинни, опустившись на тонкое покрывало и поджав под себя ноги, чтобы хоть немного согреться... Ее трясло, словно в лихорадке, раны ныли, но она молчала об этом, сцепив покрепче зубы. Если бы у нее была палочка, она наколдовала бы согревающие чары, но та покоилась в кабинете у Кэрроу — в этот раз Уизли была наказана не только физически. — Потому что хотят перемен, — неожиданно серьезно ответила Луна и, видимо, заметив, что подруга дрожит, сняла с себя мантию, вытряхнула из нее небольшой мешочек, и, оставшись в одной форменной блузке, трансфигурировала мантию в клетчатый плед и накинула его Джинни на плечи. — Восточные маги считают, что жить во время перемен худшее из проклятий, но в то же время понимают, что они необходимы, что без них наш мир просто мир просто застынет на месте, превратится в тлен... — Но разве это оправдание для стольких смертей и боли? — удивилась Джинни, посильнее завернувшись в плед, и жестом пригласила Луну присесть рядом. — Как мы приходим в эту жизнь через боль наших матерей, так из войны, слез и крови рождается выстраданный мир. Мир, который мы будем творить своими руками... — грустно улыбнувшись, произнесла Луна и обняла Джинни за плечи, вдыхая запах яблок, исходивших от нее. — Сильно тебя сегодня потрепали? — пробормотала Джинни, обеспокоенно поглядывая на Лавгуд. — Пустяки, — отмахнулась Луна и отвела глаза в сторону. Врет. На белой бледной коже ее шеи виднелись красные полосы и несколько царапин. Сочетание белого и алого. Неуместное, уродливое, кричащее. Джинни зажмурилась и сосчитала до десяти, но наваждение не исчезло. — Лучше скажи, кто и за что тебя так отделал? — покосившись на порванную мантию, спросила Луна, явно желая сменить неприятную тему. — Да так, Алекто снова пыталась заставить отрабатывать меня Круциатус на Доре Фоссет. А еще она назвала Гарри трусом, который всех нас бросил, и сказала, что он даже полы мантии Лорда целовать не достоин! — Снова? — с ноткой удивления в голосе спросила Лавгуд. "Как будто физическое наказание — это такая редкость в школе, переполненной Пожирателями! Мне бы ее оптимизм...", — с иронией подумала Уизли. — А что мне было делать? — огрызнулась Джинни. — Стоять и смотреть? Нет, Луна, я не такая. Я заступилась. И, знаешь, в этот раз мне почему-то не удалось сдержаться: я напала на Кэрроу. Попыталась. Потом они мне сполна за это заплатили. — У тебя в голове развелось много мозгошмыгов, и ты не ведаешь, что творишь, — в привычной манере заявила Луна и принялась заплетать волосы Джинни в какие-то замысловатые косы. Уизли в ответ лишь негодующе фыркнула, вывернулась из-под пледа и принялась, хромая, мерить шагами комнату, скрестив на груди руки. Она старалась не смотреть на Лавгуд, под укоризненным взглядом серо-голубых глаз предательски краснели щеки, и отчего-то становилось неловко... Вместо этого Джинни рассматривала кандалы и цепи, висевшие на стене, они поблескивали в свете искусственных, мертвых звезд, испытывая странное желание к ним прикоснуться, ощутить холодную сталь на запястьях... Вновь почувствовать боль, выжигающую отчаяние, которое острыми когтями впилось в душу. Стены старого замка, доселе казавшиеся ей домом, душили. Словно она здесь узница, связанная невидимыми оковами... Впрочем, в какой-то мере, так и было. Война ворвалась в ее размеренную жизнь, как ураган, сметающий все на своем пути, и смяла, скомкала юность, отобрала всякие надежды на счастье... С каждым днем возможность победы светлых сил таяла, и даже вслушиваясь в звуки колдорадио, доносившие до нее голоса братьев, Уизли больше не могла улыбаться... Из невеселых дум ее вырвала очередная волна боли, она глухо застонала, закусила губу до крови и схватилась за ногу. В один рывок Луна оказалась рядом с ней, подхватила под руки и вновь усадила на подстилку. — Где болит? Джин! — испуганно воскликнула Луна, усевшись перед ней на корточки. — Брось, сейчас пройдет, — тихо ответила Джинни. Очертания комнаты расплывались перед глазами. Голова кружилась до одури, ей казалось, что она вот-вот упадет и больше не сможет подняться. И только встревоженный взгляд Лавгуд удерживал ее в сознании. Взмахом палочки Луна рассекла мантию и юбку на ноге, и ее взору предстала сильно кровоточащая рана с темными краями и многочисленные синяки и ссадины. Лавгуд сдавлено охнула, и опасливо сощурилась. Мечтательная синева ее глаз вдруг стала напоминать небо в грозу. И Джинни вдруг показалось, что, попадись сейчас Лавгуд на пути кто-то из Кэрроу, она бы убила, не раздумывая. — Потерпи милая, потерпи, — ободряюще прошептала она и принялась копошиться в школьной сумке, затем извлекла из нее небольшое зеркало и что есть мочи ударила им о стену. Резкий звон битого стекла заставил Джинни внутренне сжаться. Она испуганно посмотрела на Лавгуд, не понимая, что происходит. Светлые волосы взлохмачены, глаза горят лихорадочным блеском с примесью беспокойства… Губы что-то беззвучно шепчут, а руки тянутся к осколкам битого стекла… Комнату озаряют вспышки молний на наколдованном небе, в воздухе пахнет озоном и свежестью… Неуютная тишина разбивается на осколки с первым раскатом грома. — Нет, Луна, нет! — что есть мочи закричала Джинни и попыталась схватить Лавгуд за руки, но та ловко вывернулась и полоснула стеклом по запястью. «Она сошла с ума», — мелькнуло у Уизли в сознании, а к горлу подступила тошнота. Несколько алых капель упали Джинни на рану, вызвав небольшую магическую вспышку. Вытерев холодный пот со лба, Луна нараспев начала читать какое-то заклинание: Caro carni, Sanguis sanguine, Dolore dolores Terram exire!* Кровь постепенно начала сворачиваться, а рана — подсыхать и уменьшаться. Луна облегченно выдохнула и извлекла из кармана тюбик и несколько флаконов с какими-то снадобьями. — Спасибо, — слабым голосом ответила Джинни и попыталась ей улыбнуться. — Вот, выпей. Это Кроветворное, — указала на маленький серебристый пузырек Луна. — А это антисептик на основе цветков челедоний**, протянула она второй флакон. Джинни скептически оглядела его, но зелье все-таки выпила. Оно было горько-сладким на вкус, совсем как цветочный чай. Подступившая слабость все же взяла верх, и ей захотелось прилечь. Впитавшая в себя кровь и пот мантия противно холодила тело. Как ни старалась, она не могла избавиться от ощущения грязи, которая, казалось, пропитала ее изнутри, въелась намертво в душу, мешая дышать… Джинни легла на тонкое покрывало поверх наброшенного пледа и начала яростно расстегивать пуговицы мантии, срывая их с петель. Они с глухим стуком падали об пол и рассыпались по каменной кладке. Тонкое форменное платье, напоминавшее решето, так же было отброшено в сторону. Лишь полностью обнажившись, она почувствовала какое-то странное облегчение… Лавгуд сидела рядом, не сводя с нее глаз, пытаясь запомнить каждую черточку и каждый шрам на угловатом теле, поражавшем болезненной худобой. Ее пальцы судорожно вцепились в тюбик с какой-то мазью. Между бровями залегла складка, такая неправильная, несвойственная для Луны, что Джинни отчаянно захотелось увидеть ее улыбку, услышать смех-колокольчик, прикоснуться рукой к щеке… Притянуть к себе, вдохнуть запах ромашки, чтобы все стало чуточку проще. Чтобы война хоть на мгновение выпустила их из своих железных тисков… Уизли лежала на подстилке сломанной куклой и смотрела на небо: грозовые тучи постепенно рассеивались, сменяясь ровным светом искусственных звезд. Голова казалась свинцовой, а тело деревянным… Где-то вдалеке послышался бой часов, вырывая ее из оцепенения. Звезды постепенно гасли и блуждающие по стенам тени заставили ее невольно внутренне насторожиться. Подступающая темнота казалось совсем неуютной. Ее рука медленно потянулась к Луне и ободряюще сжала ладонь, согревая холодные пальцы… Это было странно — лежать вот так обнаженной, ощущать мурашки по коже и ловить на себе взгляды Лавгуд, внутри которой, казалось, разыгрался шторм из сомнений, словно она искала ответ на какой-то мучивший ее вопрос. А затем внезапно почувствовать прикосновение ее губ к обнаженному бедру, на котором красовался лиловый синяк и несколько кровоподтеков… Джинни от неожиданности вздрогнула и встретилась с Лавгуд взглядом. Ее захлестнул причудливый комок эмоций: боль, страх и нежность смешались воедино в серо-голубых глазах. Сердце пропустило удар, по телу пробежал непривычный жар. Все слова куда-то ушли, потерялись, стали лишними… Кровь прилила к вискам, глухо застучала в ушах, заставляя сердце биться быстрее. В ноздри ударил запах соли и моря, отстранившись, Луна зачерпнула немного пахучей мази и принялась втирать ее в кожу, покрытую шрамами и рубцами. Руки Лавгуд были везде: гладили тонкую шею, блуждали по обнаженной груди и тонкой талии, сантиметр за сантиметром оживляли ее, стирали грани и отпускали на свободу… А в следующее мгновение Джинни притянула к себе удивленную Луну и неуверенно прикоснулась к ее губам, расстегивая пуговицы на мантии с нашивкой Когтеврана… Сметая последние преграды между ними. Вязкое, тягучее напряжение охватило все ее существо, вскружило голову, словно терпкое вино. Чувствовать, осязать Лавгуд… Провести пальчиком по спине, заставить ее выгнуться. Гладить плечи, целовать грудь, смахивать глупые слезинки с ее лица. Ловить губами первый неуверенный стон и стирать с ее тела шрамы, чтобы оставить свои, вцепившись руками в хрупкие плечи… Пропускать сквозь пальцы белокурые пряди, тонуть во взгляде потемневших глаз, и все глубже погружаться в пучины сумасшествия. Теперь уже одного на двоих. Потому, что она была везде. Она в ней самой, словно искра, разжигающая пламя. Пламя, которое они не в силах были погасить. Оно сжигало их обеих изнутри, требуя разрядки. Не столько физической, сколько эмоциональной… Слишком много в них скопилось боли, страха и одиночества… Прижимать к себе, ощущать приятную тяжесть ее веса, кусать губы, осязать толчки где-то внутри себя. Острые, резкие, необходимые… Шептать на ухо какие-то глупости и погружаться в нее, жаркую, тесную, влажную… Где-то на задворках сознания мелькнула мысль о том, что это неправильно, но она тут же сменилась ощущением целостности… Словно они были продолжением друг друга… Она закрыла глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям, пальцы Луны внутри нее, словно тайфун посреди пустыни, заставляли забыть обо всем, раствориться в единении с Лавгуд... Напряжение все росло, сплеталось в тугой узел, и словно лавина, ворвалось в сознание, а затем пронеслось по цепи нейронов от кончика пальцев до пяток, заставляя ее невольно выгнуть спину, совсем по-кошачьи, и содрогнуться в спасительном спазме, не выпуская Луну из рук. Застонать. Глухо, пронзительно, в первый раз. А затем ощутить, как сжимаются мышцы вокруг ее пальцев, впиться в губы Лавгуд с неистовой силой и слегка оцарапать ей спину… Выдохнуть. Так, словно и не дышал до этого вовсе. И долго-долго смотреть, как падают звезды, срываясь с небосклона, крепко сжимая в объятьях ту, которая заставила войну отпустить ее из своих оков хоть на мгновение. Засыпать под ее тихий голос, напевающий что-то старинное… И знать, что если даже война разведет их по разные стороны баррикад они все равно останутся вместе… *Плоть к плоти, Кровь к крови, Боль к боли, Уйди в землю! ** от латинского названия чистотела.