Всадники Апокалипсиса

Потому что вкус порока - сладчайший на свете.

Он любил красный. Красной она и была, она прямо-таки источала этот цвет. Её низкий гортанный смех напоминал ему о яблоках и вишнях, тутовых деревьях и тёмном вине, о кровавом мясе, слегка опалённом рыже-малиновым пламенем. Сжимая в ладонях карминовые пряди её волос, он ожидал, что обожжётся. Её тонкие пальцы касались его губ, и он с благоговением целовал их. Гибкая и сильная, она жалась к нему, и кожа его рдела от желания. Глядя в её глаза, пылавшие, словно закат, он чувствовал себя единственным мужчиной на свете. Он знал, что она особенная, подобно ему самому, и даже более. Она пришла на его остров не как завоеватель, но как воитель и вестник. С громкими, яростными, радостными воплями, парализующими волю, наполняющими ужасом, она крестила его в крови и приносила ему славу. Она вела за собой римские «черепахи», рука её вздымала боевой стяг, стяг жрицы и аватары. Она не всегда оставалась с ним, но он чувствовал, что она рядом, она везде. Даже в самые беспощадные сражения, даже в самые тусклые дни он помнил её жаркие прикосновения, её сладко-горькое дыхание и красные, красные губы. Она никогда не благословила бы его – никогда не принимала она ничью сторону – но он любил её за её равнодушие и дикую разнузданность. В юности он делил застланное мехами ложе с этой распутной великаншей, а она даровала ему первые раны сражений. Он клялся ей в любви, пока она скакала на нём, как на жеребце, и они кончали, крича и задыхаясь. Её улыбка опаляла его, он смотрел на неё со смесью страха и почтения. Когда он повзрослел, она вновь пришла к нему, такая же всеобъемлющая, как и прежде, а он уже знал немного больше о женских касаниях. Вместе с ним она разделила морские сражения, и даже бескрайние водные просторы, гигантские толщи не устрашали её. Совсем скоро её цвет обагрил сапфировые воды, будто мимолётное цветение на голубой земле. Морячкою она блистала даже больше; её буйные волосы едва сдерживал платок, темнее всего на тон, огненные глаза светились, а на прекрасное, могучее тело, казалось, едва налезли рубиновый плащ и огромные багровые сапоги. Золото мерцало на её пальцах и одеянии, но превыше всего она берегла свою абордажную саблю, серебристое лезвие которой алело, подобно застенчивому девичьему румянцу. Он боялся спрашивать, сколько жизней забрал меч, раз его сталь окрасилась в этот цвет. Они без стыда отпустили в путь плавучие костры, в которые превратилась Армада, и разбитый, униженный Испания видел, опустив голову, как истекает алым. Она была одета лишь в плащ и сапоги, её молочно-бледное тело отливало золотом в свете горевших кораблей, она вскрикивала и мурлыкала, когда он безрассудно вошёл в неё, его ладони мяли её груди, он сосал их с жадностью, как младенец, он слизывал с её кожи кровь Испании. Вжимаясь в неё, он сказал, что она никогда не уйдёт от него, потому что он любит и желает её. Она лишь расхохоталась и выскользнула из его рук в другое время, когда мир пришёл на его зелёные земли. В любой век, в любом сражении люди боялись её и молились ей. Они шептались про себя о странной-странной женщине, неотступно следовавшей за могучим мужчиной. Его правители иногда сомневались в ней, а некоторые даже ненавидели. Но он никогда не прогонял её, она уходила сама, всегда. Года проходили, боям не было конца, а пустынные поля битв вырывали её из его рук. Вскоре из-за чернил, пера и быстро начертанных имён она ушла. А его бурная страсть к ней стала охладевать. И всё же он знал, что, помани она его, он прибежит, как пёс на привязи. Он завиляет хвостом и положит голову ей на колени, просто ради её внимания, её прикосновения. Она пришла к нему в начале нового века, когда он был мрачен, болен, разочарован. Он хотел, чтобы она убралась прочь, он устал от дрязг и от мира, который нанесли на карту и поделили на части. Но она пришла, ступая нежными ногами, погладила его лицо молочно-белыми ладонями. Он утопал в её закатных глазах, жадно терзал её растянутые в улыбке губы, и она прижималась к нему тяжёлой мягкой грудью. Теряя самообладание, отбрасывая все приличия, он вспоминал медвежьи шкуры и свет камина, золочёные пуговицы и красные сапоги. Ещё легче он вспоминал её глаза, горевшие на залитом кровью лице, когда он поверг Испанию. Её пальцы расстегнули его одежду с ловкостью, вызвавшей у него ярость (сколько она тренировалась? И с кем?). Он проклинал и её, и себя, и всё, о чём мог думать в потоке нечестивых желаний, имея её на столе, прямо на чёртовых письмах, телеграммах и документах. Обвив ногами его бёдра, она обняла его дважды. Он не пел ей и не рассказывал стихи, они лишь исполняли непристойный танец, сливаясь в бестактном, но древнем ритме толчков и шлепков. – Ты погибель моя, – шептал он ей, теряясь в её запахе, тепле и объятиях. Она смеялась над ним и целомудренно целовала в щёку. Губы её пылали, как кислота, и он чувствовал на них кровь. Примечания переводчика: 1. Ссылка на оригинал - http://whitesin.livejournal.com/8547.html 2. Беты - Kameo-Margo и пожелавший остаться неизвестным.