Голод по имени Уолдорф

Мой номер превратился в штаб-квартиру перед битвой. Воздух был густым от напряжения и запаха старой крови — мои «гости» не беспокоились о человеческих условностях. Их было трое. Мадам Элоиза восседала в моем кресле, как на троне, ее темные глаза, видевшие смену веков, с холодным любопытством наблюдали за суетой. Рядом, прислонившись к бару, стоял Одли. Его обычная деловая холодность сменилась мрачной решимостью. Хоторн посягнул на его бизнес, его девочек. Это стало личным. И Элизабет. Она сидела на подоконнике, отгородившись от всех, и смотрела на ночной город. Ее молчаливое присутствие было таким же острым и необъяснимым, как и она сама. «Он взял ее в месте силы» — начал я, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. «Он ритуалист. Ему нужно священное для него пространство. Не случайное помещение.» «Библиотека» — бросила Элизабет, не оборачиваясь. «Там, где он изучает свои тексты. Это его храм.» «Слишком очевидно» — парировал Одли. «Он не стал бы вести ее туда. Это его храм, его святыня. Он не осквернил бы ее убийством.» «Если он считает убийство очищением, то осквернения нет» — мягко заметила Мадам Элоиза. «Но вы оба правы. Ему нужно не просто помещение. Ему нужна... сцена.» Я подошел к карте, на которой были отмечены все места, связанные с Хоторном и убийствами. «Он архаик» — сказал я. «Он презирает современность. Ищет опору в прошлом. Его логово будет в старом здании. Очень старом.» «С видом на город» — добавила Элизабет. «Чтобы видеть «скверну», которую он собирается очистить.» Одли хмыкнул. «Старые здания с видом на город — это пентхаусы, которые стоят миллионы.» «Или заброшенные церкви, часовни, промышленные здания викторианской эпохи» — парировала Элизабет. «Те, что не реконструировали. Те, что забыты.» Мы замолчали, сопоставляя данные. Старое здание. Высокое. С видом на город. Связанное с прошлым. И, вероятно, заброшенное, чтобы никто не помешал ритуалу. «Есть одно место» — тихо сказала Мадам Элоиза. Все взгляды устремились на нее. «Старая обсерватория в Риверсайд-парке. Ее закрыли в пятидесятых. Она стоит на утесе. Вид на весь Манхэттен. И она... очень, очень старая.» В воздухе повисла тишина. Это было идеально. Слишком идеально. «Я проверю» — сказала Элизабет, спрыгивая с подоконника и уже доставая телефон. Одли кивнул и вышел, чтобы мобилизовать своих людей на разведку. Я остался наедине с Мадам Элоизой. «Ты идешь на верную смерть, Чарльз» — сказала она без предисловий. Ее голос был спокоен, как поверхность древнего озера. «Он забрал мое.» «Он забрал человеческую девушку» — поправила она. «Ты собираешься рисковать своей вечностью ради смертной? Ради чего? Чтобы она посмотрела на тебя с ужасом, когда узнает, что ты за существо? Чтобы ее любовь превратилась в отвращение?» Ее слова были как лезвия, холодные и точные. Она говорила то, о чем я боялся думать. «Она никогда не примет тебя, Чарльз. Ее мир строится на правилах, на социальных кодах, на красоте и свете. Ты — воплощение всего, что скрывается в тени. Ты — кошмар, пришедший из ее готических романов.» «Мне все равно, что она почувствует» — солгал я, глядя в темное окно. «Он бросил мне вызов. Я должен ответить.» «Ложь» — она улыбнулась, и в ее улыбке не было ничего, кроме печали. «Ты идешь за ней, потому что впервые за двести лет что-то заставляет тебя чувствовать. И ты боишься потерять это. Даже если это чувство сожжет тебя дотла.» Я не нашелся что ответить. Потому что это была правда. «Она станет твоим проклятием, Чарльз. Гораздо более страшным, чем наша общая немочь.» В этот момент вернулась Элизабет. Ее лицо было напряженным. «Обсерватория. Там есть свет. И движение. Не полиция. Что-то... иное.» Решение было принято. Логика, инстинкт, ярость — все сошлось в одной точке. Я повернулся к двери. «Чарльз,» — голос Мадам Элоизы остановил меня. — «Если ты сделаешь этот выбор, обратной дороги не будет. Ты навсегда останешься между двумя мирами. И ни один из них не примет тебя.» Я не обернулся. «Я и так всегда был между мирами, Мадам. Просто теперь у меня появилась причина задержаться в ее». И я вышел в ночь, навстречу своей судьбе и своей возможной гибели. Не как вампир, защищающий добычу. А как нечто новое и пугающее. Как существо, которое, возможно, научилось чувствовать. *** Ночь поглотила меня, став продолжением моей ярости. Я мчался на своем «Бентли» по пустынным улицам, ведущим к Риверсайд-парку. Мысли, обычно холодные и выверенные, метались в голове, как пойманные в ловушку летучие мыши. «...ради смертной...» — слова Мадам Элоизы висели в воздухе, ядовитые и правдивые. Спасти ее. Любой ценой. Это было единственное, что имело значение. Это был примитивный, всепоглощающий инстинкт, который затмевал все остальное: голод, расчет, даже саму осторожность. Я был готов разорвать Хоторна на части, готов был превратить его древнюю плоть в пыль. Я был готов умереть. Именно эта мысль заставила меня резко сбросить скорость. Не страх смерти. Смерть для меня была давно желанным покоем, от которого я бежал десятилетиями. Нет. Меня не отпускала мысль о том, что будет после. Если мы выживем. Что я ей дам? Что я могу предложить существу, чья жизнь — это каскад чувств, взлетов и падений, страстей и обид? Вечность? Я видел, что делает вечность с такими, как я. Она стирает краски, оставляя лишь оттенки серого. Она превращает страсть в привычку, а любовь — в далекое воспоминание. Меня привлекла ее живость. Ее дерзкое, яростное, прекрасное пламя, которое она так отчаянно пыталась контролировать. Оно горело в ней, обжигало всех вокруг и делало ее той, кем она была — Блэр Корнелией Уолдорф. А что я сделаю? Чтобы присвоить ее, чтобы сохранить навсегда, мне придется этот огонь погасить. Обратить ее. Лишить ее всего, что делало ее особенной. Превратить в еще одну холодную тень, бродящую в ночи. В еще одного вампира, тоскующего по солнцу, которое он никогда не увидит. Она ненавидит быть уязвимой. А что может быть уязвимее, чем нуждаться в чужой крови для существования? Она живет ради контроля. А что может быть более унизительным, чем потерять контроль над своими самыми базовыми инстинктами, над жаждой? Я представил ее глаза. Не те, что полны вызова и гнева. А те, что будут смотреть на меня после обращения. Пустые. Потухшие. Может быть, полные ненависти. Или, что хуже — безразличные. Нет. Я не мог этого сделать. Я не имел права. И тогда оставался лишь один выход. Самый простой. Самый логичный. Умереть. Погибнуть, спасая ее. Стать для нее еще одной трагедией, еще одной тайной в ее и без того запутанной жизни. Уйти героем ее сказки, а не монстром из кошмара. Мысль принесла странное, горькое успокоение. Это был честный выбор. В нем не было эгоизма вампира, жаждущего обладания. В нем была... искренность. Последний, единственно честный поступок за всю мою долгую, грешную жизнь. Я заглушил двигатель на окраине парка. Впереди, на утесе, темным силуэтом высилась старая обсерватория. В одном из ее окон тускло горел свет. Свечи. Для ритуала. Я вышел из машины. Ночь обняла меня, как старого друга. Возможно, в последний раз. Я не сожалел. Если я умру сегодня, мне не придется делать выбор. Мне не придется видеть, как гаснет свет в ее глазах. Мне не придется становиться ее палачом. Я шел к обсерватории, и с каждым шагом моя ярость застывала, превращаясь в нечто иное — в холодную, безжалостную решимость. Я спасу ее. И заплачу за это своей вечностью. Это будет достойная цена за то, чтобы в последний раз увидеть, как этот яростный, прекрасный огонь горит для кого-то другого. Для мира. Для жизни. Для всего, что я когда-либо хотел, но так и не смог по-настоящему иметь.