Небо Лондона

Ты когда-нибудь меня простишь, Грозовые тучи с неба снимешь и не улетишь. Ты меня не покинешь. Я когда-нибудь тебя прощу, И прижмусь к тебе обыкновенно, и не отпущу, И останусь, наверное, Если я когда-нибудь тебя прощу… Леонид Агутин.

Подавленность. Неверие. Отрицание. Лёгкое ощущение… Предательства? Именно так чувствует себя человек, которому долгое время попросту врали. Если врал близкий человек, а не дядя с улицы. Если твои планы, твоё будущее, твою жизнь поставили под удар, а вовсе не протянули фантик, в который замотана корка хлеба. Хотя метафорично это можно представить и так. Именно так. Анна первые сутки чувствовала себя скомканной и выброшенной на свалку. Слова Кэм плохо укладывались в голове: Зак помогал Гормогону искать жертв. Зак убил человека. Они столько времени искали предателя, подозревали чуть ли не каждого. Однако подозревать Зака… Ни у кого не возникло мысли. А тем более у Анны. По уши влюблённой Анны. Влюблённой, как первоклассница-переросток. Мысли были совсем о другом: о странном столкновении в первый день её новой работы; о том, как он вступился за неё перед Теджи; о нежных объятиях во время танца; о нелепых разговорах в больнице; о поцелуях, об объятиях гораздо более горячих, чем она могла себе представить… В голове не укладывалось, зато хорошо укладывалось в бокале виски. Пристрастия к нему она раньше не имела. Но с некоторых пор любимый мартини стал противен. Со вчерашнего дня… С дня, когда Анна узнала, что Зак убил человека. Ей стало казаться, что она сама психически нестабильна: девушка не винила его в убийстве. Только в предательстве. Остальное объяснят психиатры… Джек со Свитсом даже сделали ставки, спустя сколько недель девушка вернётся в Джефферсон. Проиграли оба: вернулась спустя сутки. Вид потрёпанным не был, будто та и не поглотила трёх бокалов почти залпом. Зато во взгляде появилась осмысленность. А причина была очевидной… Всю ночь пьяная леди прокручивала в мыслях события предыдущих дней с чисто романтическими целями. Однако зацепилась за интересную деталь: Кэм сама сказала – Бреннан разоблачила ученика за 36 часов до официального ареста. Как тогда вышло, что целые сутки Зак провёл с ней, с Анной? Признался в любви, поцеловал… И не только… Так как же? С этим вопросом девушка вплотную подошла к Ходжинсу. Именно к Ходжинсу: кто ещё мог знать? Почему иначе он так странно разговаривал с Керолайн накануне? Оппонент не удивил девушку. Зато приободрил. -Понимаешь… Этот день Зак сам попросил у Бута. Тот договорился. Под его ответственность. - на протяжении всего ответа Джек нервно сглатывал слова, - Он хотел сутки. Сутки с тобой. Сама понимаешь, он слишком много не успел сделать, и вот… Он не хотел… Ты должна понять… Анна понимала, зачем нужен был тот «счастливый день». Но лжи не понимала. И вовсе не было достаточно объяснений Бреннан, всхлипов Энжелы и запинок Ходжинса. С того дня прошёл почти месяц. Почти все члены команды посещали местную психиатрию почти свободно, всем был дан допуск в палату Закари Эдди. Анне допуска не дали. Раз за разом она писала обращения к федералам, но раз за разом то Бут, то Свитс приносили печатные отказы. Как будто она была уголовницей. Или как будто тот, кого она так хотела увидеть, вовсе не хотел видеть её. Он имел право не допускать её. Такие догадки сводили девушку с ума, но она продолжала писать обращения к федералам. И Бут, и Свитс продолжали носить отказы. Настойчивости юного следователя поражался каждый, кто имел касательство к делу. В том числе и её друзья. После произошедшего они все ожидали, что Анна замкнётся в себе. Но она была ежедневно бодра и активна. Так же работала над делами. И так же писала обращения к федералам. А Бут и Свитс приносили отказы. До определённого момента. Зак болен. За месяц Анна смогла себя в этом убедить. Он невменяем, поэтому он в психиатрии. Так сказал Свитс. Теперь же Свитс говорил совсем другое. Не. Может. Быть… -Так и есть, - психолог не мог поднять глаза и взглянуть хотя бы на кого-нибудь из присутствующих. Вместо этого он пялился в пол и разглядывал носы собственных ботинок, - Зак признался. Он не убивал никого, только помогал искать жертв. -Это же хорошо, верно? – наивно радовалась Энжела, - Наш Зак не убийца! Хорошо же? – под тяжёлыми взглядами знающих людей женщина засомневалась. Анна в том числе знала, чем грозит это нелепое признание. -Это вовсе не хорошо, - процедил Ланс, - Теперь я не смогу способствовать смягчению наказания. Его больше не признают психически нестабильным. Теперь Зак для всех абсолютно здоров, а значит подлежит… -…суду как соучастник… - пролепетала Витвики. Что ж. Теперь писать обращения придётся по другому адресу. -И мы больше не сможем его навещать. Совсем никто. Это пожизненный срок. Уведут сегодня, в 18:30, - мрачным тоном продолжил психолог. Кажется, за спиной оказалась стена. Точно, стена. Ровная и очень холодная. Перед глазами потемнело, картинка слилась в странную зелёную массу, среди которой внезапно выделилось лицо Ходжинса. Кэм уже тыкала под нос Анны ватку с нашатырём. Всё-таки хорошо находиться в лаборатории – лекарства всегда рядом. -Сколько пальцев? На идиотский травматологический вопрос блондинка предпочла не отвечать, резко вскочила на ноги, покачнулась и чуть снова не упала. Поймал Бут. Свитс со всей присущей ему деликатностью положил руки ей на плечи. -Анна… Ты сейчас не в состоянии воспринимать информацию, я знаю, но тебе стоит знать ещё кое-что. Под изумлённые взгляды коллег психолог отвёл девушку за угол. -Вот. Держи. Это тебе, - сопровождая это действие рядом бессмысленных сейчас слов, он протянул блондинке конверт. Дрожащими руками та распечатала письмо, не глядя на адрес, на печать, мучая несчастную бумагу, которая могла быть вскрыта и более аккуратно. -Что это? – девушка более не хотела верить ни своим глазам, ни, тем более, своему рассудку. -Прочитай повнимательней. Больше она не перечитывала, боясь разочароваться. И даже не кинулась на шею психологу. И даже «спасибо» не сказала. На часах в лаборатории светилось «17:55». Осталось только успеть. Разрешение на посещение палаты Закари Эдди осталось лежать на столе. Его ещё несколько раз по очереди перечитывали судебные антропологи и федерал по фамилии Бут. И не находили в нём причины, по которой оно наконец было отправлено. 18:05. Взъерошенная блондинка прыгает в троллейбус, который должен, просто обязан довезти её до места назначения. 18:15. Девушка нервно стучит пальцами по двери троллейбуса. Ехать нужно быстрее, пешком было бы проще. Она ещё не знает, что Кэм, опасаясь за подругу, выскочила из здания следом за ней, однако отправилась на место своим ходом. 18:25. Анна Витвики чуть не сносит дверь больницы, так что её саму почти принимают за сумасшедшую. Вахтёра на месте не оказывается. Если бы она знала, не ждала бы разрешений на посещение. Надо было только знать расписание перерывов. Радость срывается у входа в палату. №17. Та палата. Только пусто. Никого нет. Подходит врач. -Меня предупреждали, что должен ещё кто-то прийти. Только вы не успели, мисс. Юношу увели минут 15 назад. Приставы пришли раньше времени. Я пытался им объяснить, что ещё не все попрощались, но… Кстати, он что-то оставил вам. Там, на прикроватной тумбочке. Проигнорировав доброжелательного врача, Анна наконец решается зайти внутрь. Здесь. Здесь он провёл месяц, чуть больше месяца. Чистая палата, почти целиком белая. Кровать у стены, справа от входа. Слева – шкаф. На противолежащей входу стене окно. Подушка ближе к окну. С этой же стороны кровати такая же белая тумбочка. Пациенты психиатрии содержатся в сносных условиях, оказывается. Но это не больница Джефферсона. Это психиатрия. И никакие условия не помогут тому, кто безнадёжно уже не в нашем мире. Или, как Зак, ещё в нашем, но близок к другому, противолежащему. На тумбочке лежала записка. Просто записка. Исписанная его мелким почерком с лёгким наклоном влево. А у входа уже стоит Кэм, такая же взъерошенная и взволнованная. Она понимает, что записка не ей. Да и не хочет читать. Она знает, что там может быть. «Я в очередной раз не знаю, с чего начать. Со мной это часто стало случаться, с тех пор как ты появилась в нашем университете. Например, впервые я не знал, что делать, когда столкнулся с тобой в дверях лаборатории. А потом – всё чаще и чаще. Это стало проблемой. Самой большой проблемой в моей жизни. Потому что тебе было нельзя врать. Я быстро понял, что не смогу тебе врать. А самое страшное – что не смогу в глаза тебе всё объяснить. Я рассчитал, когда конкретно Свитс донесёт до тебя разрешение, и попросил приставов перенести время ареста. Они были удивлены, но согласились. Всё для того, чтобы не увидеть тебя. Я испугался. Снова. Я, как ребёнок, учусь говорить. На этот раз человеческими словами, какими со мной говорила ты. Например, прости. Прости меня за то, что я не оправдал и твоих надежд тоже. Прости за то, что я ничего не рассказал. Прости за то, что раз за разом подтверждал отказы на посещение. Я не хотел тебя видеть. Точнее, я не мог тебя видеть. Есть ещё слова. Например, ненавижу. Я начинаю ненавидеть себя. Это эмоции, к которым я оказался не приспособлен. Я так хотел снова вернуться в то состояние, когда я мыслил чисто логически. Это было ещё одной причиной, по которой я не хотел тебя видеть: ты мешала абстрагироваться от эмоций. Но с каждым днём, пока я не видел тебя и не мог ничего объяснить, я только ненавидел себя всё сильнее. А это эмоции. Вот видишь – тебя не удалить из памяти. Ты особенная, Анна Витвики. Потому что ты научила меня говорить другими словами. Например, люблю. Я люблю тебя. Я люблю своих друзей. Я люблю свою работу. И я ненавижу то, что сделал. Всё-таки я не могу объяснить, почему я сделал то, что сделал. Я сам уже не понимаю. Раньше понимал, а теперь не понимаю. Свитс читал эту записку и сказал, что я сделался романтиком. Глупости, по-моему. Я не романтик. Я Зак, и я неисправим. Ты так говорила. Я спросил его, что можно сделать для тебя, чтобы ты не переживала. Ты будешь переживать, я знаю, потому и спросил. Он сказал, что это возможно только в том случае, если ты внезапно станешь считать меня мерзавцем, подлецом, слабаком – хотя бы одно из трёх. Это нужно для тебя самой – попробуй думать именно так. Должно помочь. Я постоянно вижу тебя во сне. Я врал тебе больше, чем ты думаешь: я всё-таки хотел тебя видеть. Хочу видеть до сих пор. Но больше не увижу, и ты это знаешь. Прощай, Анна Витвики! Будь счастливой! (Свитс сказал, что это пожелание очень важно, иначе ты не сможешь меня отпустить. Обещай, что отпустишь.) И всего хорошего…» Записка показалась ей незаконченной. Даже последние слова, обращённые к ней, он писал в присутствии Свитса. Ничего не умеет сам… Ничего… Даже думать… Даже просить… Даже уходить… Слёзы уже градом катились по щекам, но Анна в который раз этого не замечала. Она выполняла поручение Свитса – сходила с ума от злости. Мокрая от слёз записка полетела на пол и оказалась под каблуком у рыдающей девушки. Анна словно старалась истолочь бумагу в порошок, вместе с этими идиотскими словами, вместе с его нелепым почерком, вместе со всем, что он оставил от себя. -Мерзавец! Подлец! Чёртов слабак! Да ты и не нужен мне! Не нужен! Совсем не нужен, чёрт тебя дери!... А в голове тем временем нервно стучало злое «Я люблю тебя, люблю тебя, люблютебя»… Все «люблю», которые она так и не сказала. Записка оказалась выхвачена, а сама Анна заключена в крепкие объятия. В плече подруги она попыталась задушить рыдания, а вместе с ними всю эту адскую боль, изнутри ломавшую рёбра. Сама ситуация казалась нелепой, но, если хочется плакать, надо плакать. Так думала Анна. До сегодняшнего дня. «Много истерик… Больше никто не увидит моих слёз… Никогда…» Кэм внезапно поняла, что девушка перестала трястись от рыданий, и почувствовала, как записку из её рук мягко забирают. Анна сложила мокрую измятую бумагу со следом собственной подошвы поперёк, сложила вчетверо и положила во внутренний карман пиджака. -Нам пора, - всё ещё сглатывая какие-то комки в горле, произнесла она, - Надо закрыть это дело. Кэм сразу поняла, что речь шла не совсем о новом расследовании, но тактично промолчала. Помогла подруге подняться, но дальше позволила идти самой. Они так ждали, что она замкнётся в себе. Самое время замкнуться…