Корабли, которые не приходят

— Судзумия-сан уже ждет внизу, — услужливо сообщил Ицки, кусая почищенное яблоко. — Я подожду, пока ты переоденешься, пойдем домой. — Отлично, — компания из сумасшедшей девицы и этого хорька его, конечно, не прельщала, но выбирать не приходилось. Тем более, милая Асахина тоже сейчас находилась внизу. Из одежды была только форма — никто из чертовой команды SOS не додумался принести ему что-то нормальное: футболку какую-нибудь с длинными рукавами и джинсы. Он фыркнул. Чего от этих ненормальных ждать-то? Улыбающаяся медсестра пожелала ему удачи, и звук собственного имени заставил его улыбнуться в ответ. «Коидзуми уже куда-то пропал», — с раздражением отметил он и со вздохом двинулся по бесконечно длинному коридору. Скоро он доберется домой, завалится в комнату и поймет наконец, что всё кончилось. По крайней мере, на сегодня. Хватит с него приключений пока что, можно же и просто отдохнуть. С удивлением он понял, что не будет против, если вся шумная компания останется у него. Всё-таки он немножечко скучал по ним. Ладонь опустилась на круглую ручку двери, и он с уверенностью вышел на лестничную площадку… То есть, зашел в комнату. Зашел в комнату? Что, черт возьми? * Комната была не просторная, но и не тесная. Как раз то, что надо для одного человека. Большие окна открывали вид на сад, где сейчас цвела вишня. Пол дощатый, но из годных, не скрипучих досок. Пациенты тут не спали, это было нечто вроде гостиной, для бесед с врачом или посетителями. Тут стояли два кресла с мягкой обивкой и резными перильцами. На стенах висели умиротворяющие картины. Но девушке всё равно было неспокойно. Доктор прекрасно видел это, поэтому положил руку на плечо. Пусть знает, что он в любом случае рядом, она не одна. — Судзумия-сан, можно задать один вопрос? — Мм? Ах да, конечно, — она отвлеклась от своих мыслей, — простите, задумалась. — Что случилось с вашими волосами? Она растерянно дотронулась до головы, будто не сразу поняла, о чем идет речь. Пальцы сомкнулись на безжизненно повисшей желтой ленте. Концы прядей едва доставали ей до подбородка — конечно, она всё еще была невероятно красива, но что-то в ней неуловимо поменялось. Доктор видел её на фотографиях — раньше она носила длинные, по пояс. Роскошная грива. — Однажды… мы не то, чтобы встречались… дружили. Ну или что-то вроде. Он пригласил меня на прогулку… И мы забрели в школу. Знаете, тогда мне казалось, что это так весело — побродить по школе ночью! Ну, мы поцеловались, а потом… он схватил меня, не отпускал от себя, сказал, что ему безумно нравится, когда я с хвостиком… Какие у меня красивые волосы, и… — Он обрезал их, да? — Пришлось подстричься, — затараторила Судзумия, прикрывая голую беззащитную шею, — чтобы подровнять концы. Длиннее не получалось. Он очень извинялся, сказал, что напился и вообще не понимал, что делает. Ну, мне всегда нравились парни… со странностями, вот я и не обратила особо внимания. Не так уж я прической и дорожу, если честно. Доктор понимающе улыбнулся. И вправду, чего не простишь человеку, который тебе нравится. Пациент смотрел на них потухшими глазами, и на мгновение Доктору стало его жаль. Взгляд оживал, когда в поле его зрения попадала его бывшая одноклассница, но на разговоры он никогда не расщедривался. Теперь. Раньше он всё время болтал, в основном, обвинял бедную девушку во всех грехах. Говорил, что она записала его в какой-то дурацкий кружок, что из-за неё он постоянно попадает в неприятности и ему приходится путешествовать во времени… Доктор вёл записи его рассказов — на данный момент это было ни много, ни мало десять пухлых тетрадей, исписанных размашистым корявым почерком. Говорила эта милая девушка, Судзумия Харухи. Она постоянно болтала какую-то чепуху и, как ни странно, настроение пациента улучшалось. Он молча слушал её, подперев щеку, и на его лице отражалось безоблачное счастье. Пускать её, конечно, можно было не всегда. Как и всякий пациент, малыш Кён, как ласково окрестили его медсестры, иногда поддавался нервным всплескам и буйствовал. В такие моменты он использовал всё, до чего только мог дотянуться, себе во вред. Девочку тоже могло задеть — да и не было лишней пары глаз следить за ней, пока они были заняты с пациентом — а потому в такие дни её, понятное дело, не пускали. На что Харухи отвечала бурным несогласием вплоть до топанья ножкой и надутых губ. Выслушивать всё это приходилось Доктору, естественно, но он не возражал — смотреть на это недовольное дитя было всяко приятнее, чем на слюнявых пацанов, которые грозятся зарезаться. Девушкой Харухи была бойкой и за словом в карман не лезла — а уходить отказывалась наотрез, твердо заявив однажды, что она «ответственна за Кёна». Тогда Доктор предложил ей переждать, закипятил чайник и придвинул удобное кресло. В день, когда Харухи впервые приняла его предложение, сопровожденное понимающей и чуть самодовольной улыбкой, Кён перестал проявлять какие-либо эмоции. Вообще. Но она всё равно приходила, и эта нежная преданность вызывала в Докторе воспоминания о собственной молодости. В его юношеские годы у него тоже была возлюбленная. Они познакомились в старшей школе, и она была во многом похожа на Харухи: взрывная, не терпящая возражений, прирожденный лидер. А еще она была неписаной красавицей. Хотя Харухи, кажется, всё же краше. Меловая кожа, тонкие черты лица, и эти прекрасные изящные движения — она просто завораживала. Доктор сначала с раздражением одергивал себя, понимая, что любовался школьницей, но вскоре отбросил глупые предрассудки: Харухи приходила каждый день, ничуть не уступала ему в их чайных беседах-дискуссиях, она носила кружевное белье (он однажды увидел это, мельком, когда она отклонилась на спинку стула, и её белая рубашечка натянулась на груди). А еще она приходила с парнем. Доктор немного ненавидел этого улыбающегося засранца. «Коидзуми-кун», о, чертов гад! Он вот уже три недели как провожал Харухи до клиники. И приходил ровно через полтора часа, чтобы забрать её. Однажды Доктор не выдержал. Просто обязан был спросить и выдал, когда её прекрасные губы дотронулись до белой фарфоровой чашки, а голова чуть опустилась, и не видно было её глаз. Она кашлянула, вытерла рот и лишь потом уставилась на него. Доктору стало даже чуть неуютно под взглядом этих тёмных упрямых глаз. — Вы моей маме докладывать будете? — дерзко спросила она, делая движение рукой, будто хотела отбросить волосы за спину. И лишь затем вспомнила, что волосы у неё короткие — и жёлтая ленточка едва держится на них. — Господи, конечно, нет, — вздохнул Доктор, словно разговаривал с неразумным дитем, не догадываясь, что единственное неразумное дитя здесь — он сам. — Просто спросил. Прости, если смутил тебя. — Отнюдь, — пылающие щеки говорили об обратном, но Харухи всё еще изображала независимость. — Я не… Было, пару раз. Еще в шестнадцать… с ним. С кем, «с ним», Доктор понял сразу. Видимо, их отношения переросли поцелуи по ночам в пустующих школах. Да и не стала бы она приходить в клинику каждый Божий день из-за какого-то первого встречного-поперечного парня-психопата. — А с этим твоим новым ухажером? — С Коидзуми-куном, что ли? А если и было?! Да не ваше дело вообще, что вы в личную жизнь лезете, я не ваша пациентка! Но Харухи не ушла, просто уткнулась в чашку, пытаясь сделать вид, что не покраснела как варёный рак. Доктор протянул было к ней руку, желая дотронуться до пылающей кожи. Прекрасная, такая живая, такая пышущая здоровьем девочка… Рука резко отдернулась. Доктор выдохнул. Пока что не время. Пока что. * Он не хотел подслушивать — просто делал свой кофе, а эти болтушки принялись за последние сплетни. Доктор не слушал их — еще чего — но знакомое имя заставило его встрепенуться. — … провожает её, так мило! Я безумно рада, что девочка наконец смогла найти новую любовь! Малыш Кён, конечно, хороший мальчик… Но вряд ли он когда-то оклемается. Харухи-чан такая самоотверженная, такая верная… Но всё равно это хорошо, что она смогла полюбить кого-то еще. Такие, как она, не должны быть несчастны. — Я слышала, я слышала, она влюблена в Доктора! На душе у него потеплело. — Да и он явно к ней неровно дышит. Как считаешь, Нагато-сан? — Не спрашивала, — послышался равнодушный ответ. — Ну, и я не спрашивала. А с виду? — Не всё, что выглядит так или иначе, является тем же самым на деле. — Какая ты скучная, Нагато-сан, — фыркнула одна из них, судя по голосу, Цуруя. — Я вот болею за Судзумию и Доктора. Правда. Асахина согласно заохала, а Доктор понял, что вот уже минуты три смотрит в стенку и улыбается как идиот. Оставалась лишь одна преграда — чертов «Коидзуми-кун». Доктор и не догадывался о том, что мог ненавидеть кого-то настолько сильно. * Солнце играло в её волосах солнечными зайчиками. Он задыхался, глядя на её круглые прекрасные плечи, на выглядывающие из-под кофточки ключицы, на голую белую шею. И Доктор протянул руку, дотрагиваясь до этой дурацкой желтой ленточки. Харухи вздрогнула и подняла к нему лицо — как будто она не знала и не догадывалась о том, что бушует в нем. Как будто увидела его темную сторону. Её тонкое тело было сильным — его девочка выдержит, выдержит, выдержит… он знал, он просто знал, что должен был. Иначе — смерть, иначе пустота, которой полны глаза бедного покинутого Кёна-пациента. От её губ, которые дарили смысл существования и саму жизнь, от её бьющегося в лоне сердца его оторвали сильные чужие руки. Мужские. Этот Коидзуми отбросил его в сторону, накрыл дрожащую девушку белым халатом и встал между ней и Доктором. Господи, ну что за глупец! Харухи ведь не может бояться его, ведь ей ничего не угрожает! Только… Почему её прекрасные круглые плечики трясет, как от озноба или плача? — Прости, Судзумия-сан, я верил, что это поможет, — в его голосе послышалась такая вселенская скорбь и печаль, что Доктор на мгновение выпрямился. — Ничего страшного, — голос у неё был на удивление тих, — я не держу зла. Ни на него, ни тем более на тебя. У Доктора закружилась голова, и он понял, что ему срочно необходимо присесть. Под руку попало резное перильце. Кресло, отодвинутое им при падении, стояло на крайне неудобном месте. Вжавшись в него, ему пришлось зажмуриться, так как слепил яркий солнечный свет, лучами падавший из раскрытого широко окна в «гостиной для бесед». Когда он раскрыл глаза, он не сразу смог сфокусироваться на Харухи, присевшей на корточки перед ним. Как-то резко повзрослевшей Харухи — он и не заметил, когда она выросла и превратилась из девочки в молодую женщину. — Ты сорвал ленточку с моих волос, — мягко произнесла она, — всё еще коришь себя за то, что обрезал мои волосы? Не надо, они ведь отросли уже давно, видишь? Она наклонила голову и мягкие длинные пряди упали ему на колени. — Видишь? Красивее, чем были. Не расстраивайся. Голос доносился до него как из-под толщи воды. — Смотри, глаза снова пустые. Он уже не слышит тебя. Нет, слышит! Я слышу тебя, Харухи! Только не прекращай говорить! — Я просто обманывала себя, что смогу до него достучаться. — Не вини себя. — Я ответственна за него. — Уже достаточно поздно. Я проведу тебя домой. — Ты приносишь в мою душу покой, Коидзуми-кун. Жаль, что я не могу принести покой в его душу. — Я тоже думал, что ваши ежедневные встречи пойдут на пользу. Ты могла успокоить его даже во время сильнейшего припадка. — Знаешь, это так глупо, но… я слышала глупые разговоры медсестер. Они считают, что ничего не выходит потому, что я не люблю его. Они думают… — Что? — мягкий и умиротворенный мужской голос. — Неважно, — обычно такой звонкий, а сейчас слишком усталый женский. Что-то теплое коснулось его щеки. Всего на мгновение его взгляд снова прояснился. Её лицо, так близко, такое родное, такое любимое… Черные упрямые глаза, нахмуренные брови, чуть приоткрытые губы, обнажающие край белых зубов. — Прости, Кён, — дурацкое прозвище из дурацкого прошлого, — прости, что я никогда не любила тебя. В глаза бросилась табличка, приколотая булавкой на халат, накинутый ей на плечи. «Доктор Коидзуми». Она встала и отвернулась, уверенным шагом направляясь к двери. Он хотел было вскочить, хотел было крикнуть, схватить её за руку, поцеловать и прижать к себе, никогда, никогда не отпускать… Но у него просто не было больше сил. Только не прекращай говорить, Харухи! Только не уходи, пожалуйста… Ветерок из открытого окна принес слабый запах цветущей вишни. Контакт снова потерян.