Мы напишем свой сценарий сами

Не тронутая тарелка давно остывшего овощного супа. Снова недовольный взгляд санитарки. Люси как-то всё равно, она давно привыкла. Девушка молча лежит на больничной койке, делая вид, что увлечена созерцанием обшарпанного потолка. Слышно, как женщина тихо ворчит себе под нос. Люси не нужно её видеть, чтобы ощутить, с каким раздражением на неё неотрывно смотрят. Наконец санитарка тяжело вздыхает и, забрав еду, уходит. Только после этого девушка поднимается с жесткой подушки и вертит головой по сторонам. «Действительно ушла», - проступает в голове смазанная мысль. Люси с опаской оглядывается на двух соседок по палате, те что-то активно обсуждают, не замечая здесь третьего человека. Как всегда. Девушка откидывает край простыни и быстро шарит рукой под чистым, но старым матрасом, преодолевая отвращение. Наконец пальцы нащупывают нужное – упаковку таблеток. Люси извлекает её наружу и несколько секунд нерешительно вертит в руках. А стоит ли? Сегодня ночью у неё тревожно покалывало сердце. От этой гадости, скорее всего. Но упаковка уже наполовину пуста. Именно благодаря этому она ещё продержалась здесь три недели, не сойдя с ума и не наложив на себя руки. Наплевав на всё, она выпивает сразу две таблетки и запивает стоявшей на тумбочке минералкой. Девушка судорожно закашливается, и одна из соседок наконец бросает взгляд в её сторону. Поморщившись так, как будто в одной палате с ней больная туберкулёзом, она отворачивается и снова возвращается к беседе со второй пациенткой. Люси, тщательно запрятав лекарство обратно под матрас, опустила ноги на холодный пол и зябко поёжилась, кутаясь в посеревший от постоянной стирки больничный халат. Казенная одежда не слишком спасала от зимних холодов. Девушка мельком тоскливо взглянула на соседок, одетых в хорошие тёплые пижамы, которые принесли им родители или мужья. Она подошла к окну. Грязное мутное стекло и не менее серый пейзаж за ним. Видно было только соседний корпус больницы, тоскливый и не имеющий окон на этой стороне, а также заволоченный тёмными тучами клочок неба и заасфальтированный пустырь, покрытый серой слякотью. Не слишком весёлое и интересное зрелище. Но девушка провела у этого окна почти всё время пребывания на лечении, альтернативы не было. Окно всё же интереснее, чем потолок, который Люси рассматривала в остальное время. Из развлечений выбирать не приходилось. В клинике не разрешалось телевидение, пресса и книги. Любые, принесённые с собой, даже если это были детские сказки. Главный врач, доктор Браун, считал, что всё это может заставить больных волноваться и ухудшит их состояние. Правда, предлагалась Библия, но Люси от неё отказалась. С этой книгой у неё были связаны не самые лучшие воспоминания детства и юности. Увлекательным общением, компенсирующим скуку, тоже было не похвастать. Персонал холодно относился к этой воспитанной и вполне ухоженной девушке. Даже слишком. Вечные презрительные взгляды, небрежность, иногда даже грубость. Люси могла не замечать этого, но порой становилось просто невыносимо. Сколько раз она слышала гадости о себе в перешептывании медсестёр, сколько раз терпела откровенные оскорбления со стороны не особо вежливых санитарок. Сначала девушка просто игнорировала это, потом начала резко отвечать, что это не их дело, и никто не имеет право говорить так с ней или о ней. Ничего не помогало. Иногда, сорвавшись, Люси бежала в кабинет глав. врача, едва сдерживая истерику. Доктор Браун, пожилой худосочный мужчина с редкой седой бородкой на желчном вечно безразличном лице, выслушивал её, скучающе кивал в такт словам девушки, а потом отправлял её обратно в палату, сухо обещая, что «разберётся с этим». Люси успокаивалась, но раз за разом ничего не менялось. На время острые на язык санитарки и медсёстры замолкали, но потом как ни в чём не бывало, продолжали нещадно «жалить» пациентку. С врачами дело обстояло ещё сложнее. Они не оскорбляли в открытую, но то, как они вздыхали и закатывали глаза, снова увидев Люси на пороге своего кабинета, выражало их отношение к ней вполне доходчиво. При осмотрах они кривились, так, словно прикасаются не к беременной девушке, а к прокаженной, в ответ на вопросы о здоровье лишь неопределённо качали головой, заставляя Люси похолодеть. То не хотели выдавать направлений и справок, то шпыняли по всем возможным процедурам и анализам, зачастую платным. На жалобы и просьбы в рекомендациях в основном отвечали односложно или не говорили ничего вовсе, а отправляли к другому специалисту. При всём этом, отношение к другим больным, её соседкам по палате, к примеру, не было таким. С другими пациентками Люси тоже общалась мало. Слишком уж не похожа была на них. Хоть девушка и почти не говорила с ними, но почерпнула кое-что из их диалогов, в которых сама участия не принимала. Так, чисто от скуки. Её двух соседок звали Джессика и Меган, обе лет тридцати – тридцати двух. У женщин были не слишком похожие судьбы, но сводились они к одному. Джессика, ярая карьеристка поначалу, три года назад вышла замуж, и у них долго не ладилось с беременностью. В конце концов, после длительного лечения, тест показал две полоски. Вот только высокий риск выкидыша нарушал все счастливые планы на будущее. Меган – неплохо зарабатывающая художница, у которой никак не ладилась личная жизнь, хоть молодая женщина мечтала о семье. Как-то само собой пришло решение родить «для себя». Ничего, что без поддержки со стороны отца ребёнка, родители Меган готовы были помогать дочери. Их помощь была очень кстати здесь, в стационаре, когда здоровье подвело женщину. Обе сходились в одном – у них была желанная и счастливая, не смотря на сложности, беременность. У Люси складывалась совсем другая картина. Не удивительно, что она не вписалась в их круг. И, что самое гадкое, девушка понимала, за что её могут презирать окружающие. Ей девятнадцать, она беременна. Да, вроде как достигла совершеннолетия, но всё же. Чем не повод перешептываться о ней для медперсонала? Не все видели её медицинскую карту и знают настоящий возраст. Люси, бледная и суховатая, как растение из гербария, выглядела ребёнком. Вернее, его высохшей мумией. Вроде полудетское округлое личико, острые коленки, неуклюжие движения и постоянно растерянный взгляд тёмных, почти чёрных, глаз. А с другой стороны иссечённая мелкими шрамами кожа и вечно пересохшие, не способные на улыбку, губы. Разве вид побитого жизнью подростка – не повод ненавидеть её? К ней не приходили родители, друзья, любимый человек. Соответственно, от её близких не поступали взносы, никто не приплачивал медперсоналу. Не повод ли наплевать на неё главному врачу? Всем всё равно, что Люси готова умереть, лишь бы не находиться здесь, что не может улыбаться и разделять восторг остальных будущих матерей, потому что беременность превратила её и без того безрадостную жизнь в ад, к ней не приходят родители, потому что для них она давно мертва. Год назад Люси сбежала из родного дома, когда мать в очередной раз избила её. Просто из-за того, что дочь захотела поступить на журналистический факультет в вуз соседнего города. По мнению матери, это была позорная профессия. Девочка росла в семье религиозных фанатиков, где помимо неё было ещё шестеро детей. Безумные родители доходили до абсурда, заставляя малышей выполнять требования, что диктовала вера. Даже младенцам во время постов давали лишь подслащенную воду, дети, которым исполнился год, оставались без еды вовсе. Иногда Люси просто падала в обморок от голода. Она ходила в воскресную школу, заучивала псалмы, часами молилась, в то время как ребята её возраста беззаботно носились по улицам. О телевиденье не могло быть и речи, если даже из книг в доме имелись только религиозные и школьные учебники детей. За учёбой вёлся жесткий контроль, били за каждую тройку и заставляли ночь простоять в углу, без остановки читая молитвы. Болезнь не была уважительной причиной, чтобы отлынивать от работы по хозяйству и школы. Иногда Люси шла на учёбу такой больной, что учителя с первого же урока отправляли её домой. Но девочка не шла, а садилась где-нибудь на лавке в парке и сидела там весь день, прикрыв глаза и думая о своём. О том, на что не было времени и сил до этого. Люси помнила, как однажды в парке к ней подсела девушка лет двадцати. Её образ сильно смазался в памяти, но кое-что она так и не смогла забыть. У этой девушки были добрые серые глаза и заразительный смех. А ещё её руки. Тонкие изящные ладони с длинными пальцами и родинкой на одной из них, у основания указательного пальца. Странная незнакомка заметила нездорового вида худенькую девочку и решила подойти к ней. Люси уже не помнила, о чём они с ней говорили, только, что они смеялись. А ещё та девушка угостила её конфетой. Самой обычной, маленькой вафлей в шоколаде. Но для девочки это было нечто таким, чего она не могла представить за десять лет своей жизни. Она никогда не пробовала сладкого до этого. Как она благодарила добрую девушку, имени которой не узнала или просто не запомнила. Та даже смутилась. А какой счастливой Люси была, когда по крохотному кусочку ела эту конфету. Это оставило у неё такие яркие впечатления, что она решила оставить себе фантик в память о таком замечательном дне. Только вот получилось, что эту бумажку потом нашел один из младших братьев и отнёс отцу. В памяти навсегда отпечаталась картина. Руки, все в ссадинах и синяках, опухшие и посиневшие, не похожие на человеческие. Её собственные руки. Отец бил десятилетнюю девочку пряжкой ремня по ладоням. С замахом, долго, не реагирую на крики. Люси запомнила ту девушку, как что-то в корне изменившее её жизнь. Тогда она впервые попробовала запретное, тогда впервые получила от кого-то добро. А после расплаты наконец появилось смутное осознание, что живёт она неправильно. Ведь можно жить счастливо, так, как хочешь, не боясь наказаний за самые простые человеческие радости. Это желание стало самой заветной целью и медленно разрасталось в душе девочки, постепенно замещая все прежние ценности и стремления. Теперь была одна цель – бежать. Как только получится, сразу после окончания школы. Люси сдержала обещание, данное самой себе в детстве. При очередном избиении она не просто зажмурилась от удара, а схватила мать за руку, не дав нанести новый. Побег в другой город, поступление в неплохое учебное заведение на профессию, о которой мечтала. Впервые какой-то успех, хоть пришедший не сам, а добытый тяжелым трудом. Первые отношения, которым точно не было бы места в старом укладе жизни. Впервые ощущение счастья. Всё в прах в один миг. Ещё не родившийся ребёнок уже не был никому нужен и превратил жизнь своей молодой матери в ад. Куда-то исчезли все бывшие незадолго до этого близкими люди. Разбитые планы на будущее. Все надежды и мечты, всё, к чему так долго стремилась. Лучше было бы не получать долгожданного вовсе, чем вот так терять его. Для молодой девушки, не имеющей абсолютно никакой поддержки и материальных средств, беременность стала самой настоящей трагедией. Как может родить полунищая студентка, имеющая лишь койку в общежитии? Люси, воспитанной в строгости и пуританстве, казалось, что беременность это что-то такое, что бывает только с взрослыми замужними женщинами. Можно было, конечно, прервать беременность, но девушка явилась в поликлинику лишь на двадцатой неделе, слишком поздно. Она помнила, как разрыдалась в кабинете УЗИ, увидев на экране что-то непонятное, то, что назвали её ребёнком. Он был не нужен ей, Люси не хотела его. Но чёрт, у неё больше нет выхода. И пусть он такой же никому ненужный заморыш, как и она сама, и ей даже жаль его, оставить ребёнка девушка не могла никак. Закрались мысли о самоубийстве, совсем пропал сон и аппетит. Вместо того чтобы набирать массу, Люси её теряла, становясь просто до отвращения худой. Под глазами пролегли заметные чёрные круги, и без того короткие волосы истончились и пучками оставались на расчёске. В конце концов, от такого стресса организм просто перестал выдерживать, и у Люси открылось кровотечение, с которым её госпитализировали в клинику имени святой Анны. Девушка не хотела оставаться на стационарном лечении, но ей не оставили выбора. Начался самый настоящий кошмар. Спасало только успокоительное, тайно пронесённое с собой в больницу. Оно давало ощутимые побочные эффекты, но Люси чувствовала свою необходимость в лекарстве. Без него она сойдёт с ума или наконец выбросится из окна. Пока надо справляться, как получается. Вдруг противно скрипнула дверь и на пороге палаты появилась медсестра средних лет. Близоруко прищурившись, она быстро обвела взглядом трёх пациенток, обернувшихся в её сторону. Женщина остановилась на Люси. – Эй, девочка, пойдём со мной. Да, ты. – Ответила она на уточнительный жест девушки. Люси изумлённо повела худыми плечами. Вроде как до процедур на сегодня ещё часа два. Она хочет спросить, зачем её куда-то идти, но, уже почти произнеся слово, поджимает губы. Как-то резко расхотелось говорить. Да и, скорее всего, ничего вразумительного ей не ответят. Люси, молча и неохотно, отрывается от подоконника и идёт к двери.