Перевоспитание

— Ты хоть осознаешь, что ты сделал? — Редко можно было увидеть настолько взбешенного эльфа, особенно в тихом и мирном Ривенделле. И все, владыка этих земель, лорд Элронд представлял из себя ужасающее зрелище: темные глаза едва ли не метали молнии, брови хмурились так сильно, что, казалось, вот-вот сойдутся вместе, а побледневшие губы мелко дрожали от сдерживаемых дерзких слов. Пожалуй, Гэндальф впервые почувствовал себя настолько некомфортно, ежась и встречаясь с эльфом взглядом лишь украдкой. Хотя волшебника скорее смущала сама ситуация, ибо он понимал, что действительно виновен, но изменить случившееся уже был не в силах. — Ему понадобится твоя помощь, Владыка Ривенделла. Никто не владеет целительной магией лучше тебя, — произносит он размеренно, низким ровным тоном, опираясь на свой белый посох. — С чего ты взял, что я буду помогать самому злейшему врагу трех рас Средиземья? — Элронд не унимался, меряя широкими шагами просторные покои, то и дело бросая свирепые взгляды на тихого майа. Все к праху! Столько лет его народ и дружественные существа скрывались в этой долине от Багрового Ока, сохраняя свои земли в мире и спокойствии, как вдруг один безумный маг в компании смертного, обрекшего его дочь на неприемлемую для эльфа судьбу, притаскивают на порог самого Гортхаура! Уничтожавшего все на своем пути не одно тысячелетие, пытавшего и убивавшего эльфов ради забавы, пролившего крови больше, чем его безумный хозяин, отосланный за Грань. Примириться с такой наглостью получалось не легко. — Он заперт в человеческом теле и лишен сил. Сейчас он безобиден и слаб, а потому опасаться его не стоит. — Гэндальф говорит непринужденно, пытаясь развеять тяжелую атмосферу. Он достает из внутренних карманов уже чистого плаща трубку и табак, размеренно набивая им углубление, а после зажигая с помощью магии и раскуривая на глазах у Лорда. Пауза, возникающая при этом, словно немного сглаживает атмосферу. Но только немного. — Что будет, когда он наберет силы? Сюда он придет первым делом, со своей отвратительной армией! Потому что ты… — Элронд затихает на мгновение, задыхаясь от охвативших его ярости и бессилия, — ты привел его сюда! — Весь путь Саурон был без сознания. Так что и дороги к Ривенделлу он не видел, мой дорогой друг. А если замысел, назначенный ему и нам, удастся исполнить, переживать и вовсе будет не о чем. — Мне кажется, или его давно заждались в чертогах Мандоса? Оттуда ему нет выхода. — Голос Элронда стал немного тише и спокойнее. Кажется, доводы волшебника убедили его, хоть и не до конца. Тревога за родные земли еще заставляла кончики пальцев мелко вздрагивать, однако сам эльф постепенно обретал присущее ему внешнее спокойствие. — Он хитер, и рано или поздно выбрался бы оттуда. — Гэндальф лишь пожимает плечами: оправдывать Саурона он не собирался, как и заступаться за него сверх своих обязанностей. Слишком много боли тот принес в мир, простить его будет непросто, и весь замысел Валар выглядел скорее безуем. Однако спорить с Великими было бы безумием еще большим, и Митрандир, как мог, старался примириться с новой миссией, возложенной на него и все Средиземье. Ему было странно, что Валар вдруг одарили Гортхаура своим прощением. Хотя и представало то странной форме, отчасти напоминавшей наказание. — Что же нам делать? — Новый мир, владыка Элронд, требует примирения со старой враждой. В том числе и… с подобной. Саурона извратили давно, но, может, пожив среди народов Средиземья, он вспомнит, что в мире есть не только мрак и насилие. Валар изъявили свою волю — Гортхаур еще может быть спасен, а народы Средиземья должны оставить войны в прошлом. Элронд махнул рукой, думая о том, что в Валиноре все чуднее и чуднее пожелания к и без того настрадавшемуся Средиземью. Не иначе, как Великие сходят с ума от тишины на благословенных землях. Конечно, не вежливо так думать о Валар, но их планы казались все безумней и безумней. Как можно простить Саурона? Это немыслимо. Закрыть глаза на все страдания и боль, что он принес, на все смерти и лишения, и принимать как важного гостя? У них еще есть честь и гордость! Взгляд темных глаз скользнул по внутреннему дворику замка, куда выходили окна. В поле зрения случайно оказались две фигуры: смертный, которого когда-то приютили в Ривенделле, и пресветлая эльфийка в его объятьях. Элессар и Арвен. Элронду все еще тяжело давалось принятие их союза, и сердце разрывалось при мысли, что Арвен навсегда его покинет, отринет эльфийскую вечность ради жизни с человеком. Но, кажется, она счастлива, а значит и он должен быть счастлив. Может быть, если в Средиземье еще способна расцвести такая любовь, то и Враг однажды проникнется милосердием. От раздумья Владыку Ривенделла отвлекает слуга, влетевший в комнату без стука, запыхавшийся и испуганный, словно за ним гнался отряд балрогов. Впрочем, сомнений, что его так напугало, было мало. — Владыка, он… очнулся… — Слуга полон тревоги, его взгляд хаотично мечется между волшебником и лордом, и тревога эта передается остальным. Гэндальф вскакивает со стула, на котором восседал весь разговор, белым призраком стремительно направляясь за метнувшимся обратно слугой. За ним следует и сам лорд, нерешительно сжимая ткань одежд унизанными перстнями пальцами. Ему хотелось бы отсрочить этот миг, ему хотелось бы, чтобы Саурон никогда не просыпался, или чтобы дух его отправился в чертоги Мандоса прямо сейчас. Главное, чтобы не пришлось делать столь тяжелый выбор между своей гордостью и совестью. Но судьба жестока и призывает к смирению, потому Элронд молча следует в комнату, где бессознательное ранее тело уложили в кровать и на всякий случай приковали цепями к бортикам. На всякий случай. Когда они врываются в приоткрытую дверь, Лорд понимает, что эльф был напуган не зря. Гибкое и стройное тело, ранее в покое лежавшее на светлых простынях, извивалось под немыслимыми углами, выгибаясь в мучительной боли, заставляя оковы звенеть при каждом движении и впиваться в запястья, кожа на которых покрывалась странными черными пятнами. Элронд, как вкопанный, застыл в дверях, изумленный таким необычным состоянием врага. Слуга же и вовсе сбежал прочь, опасаясь оставаться в одной комнате с самим Сауроном, бодрствующим и нестабильным. Лишь Гэндальф, не испытывающий подобного трепетного ужаса перед мятежным майа, осмелился подойти к кровати. Пятна на коже становились все больше и черней, словно на них лили чернила, они расползались не только вдоль рук, но и на груди, бедрах и горле, от чего пленник извивался до хруста в костях, хватая ртом воздух, но не издавая ни звука. — Он нем. — Внезапно заговорил волшебник, спокойно встречая взгляд расширившихся от ужаса, боли и непонимания глаз с вертикальным зрачком. — Что с ним? — Элронд, наконец, отмирает, и несмело подходит к кровати с другой стороны, боясь опустить взгляд на тело, скрученное агонией. Саурон хрипло часто дышал, но оставался тих, и, похоже, пытался самостоятельно справиться с приступами. Иногда он замирал, выгнувшись дугой над простыней, иногда опадал спиной на кровать, но потом неизменно принимался звенеть оковами вновь, изводимый болью. — Его дух отравляет смертное тело. Если так продолжится и дальше, он сам разрушит телесную оболочку и сбежит. — Гэндальф говорил об этом слишком спокойно, словно был уже готов к такому исходу. Элронд поразился такому равнодушию в такой момент, и невольно вздрогнул, когда волшебник обратил к нему взгляд, задавая роковой вопрос: — Что ты решил? Владыка Ривенделла медлил с ответом, сомневаясь. И все это время он чувствовал на себе взгляд огненных глаз. Ощущение вынудило его опустить взгляд на обнаженное тело, окинуть глазами гниющую изнутри плоть. Невеселая усмешка коснулась губ. — Ты не оставил мне выбора. Странно, но глядя на Гортхаура сейчас, он не мог представить себе ужасного тирана или убийцу. Тот выглядел невероятно ослабленным и страдающим, а его обличье — светлое, прекрасное, так не складывалось с образом искаженного Мордора. Пусть однажды эльфы уже совершили сходную ошибку, доверившись светлому обличью Аннатара, но сейчас… хотелось верить, что все по-другому. Элронд молча смотрит на Митрандира, мысленно убеждая себя, что волшебник поручился за врага, а значит можно выдохнуть. Но терять бдительность было бы неосмотрительно. Пусть вид заходящегося в агонии пленника давил на жалость, Элронд старательно гнал от себя мысли о снисхождении к врагу. Он намеренно медлил, оттягивая рукава одежд повыше, чтобы не мешались, после чего сошелся взглядом с Сауроном, растерянным и явно не понимающим, что происходит. И только после этого лорд, наконец, касается ладонями гладкой белой кожи, укладывая их на грудь пленнику, туда, где под ребрами судорожно бьется обычное живое сердце. В мыслях мелькает малодушная радость от того, что пленник нем. По крайней мере, его крики не мешают сосредотачиваться. Под ладонями эльфийского лорда рождается легкое свечение, и, кажется, в первые мгновения это приносит мятежному майа еще большие страдания. Красивое лицо снова искажает гримаса боли, а Элронд начинает думать, что старания его тщетны, но поверх его ладоней ложится набалдашник магического посоха, прибавляя заклинанию сил. Свечение становится ярче, проникая под кожу, заставляя черные пятна, покрывавшие кожу Саурона, растворяться и исчезать. Пленник, наконец, перестает вырываться и успокаивается, ослабляя напряженные мышцы. Изогнутое в судорогах тело медленно ложится на разворошенную кровать, вздрагивая теперь лишь от перенапряжения. Дыхание и сердцебиение постепенно приходят в норму, и Саурон прикрывает глаза, шевельнув было рукой, чтобы убрать со взмокшего лба прилипшие прядки, но вспоминает об оковах. Затею приходится оставить. Приятное освобождение от боли повлекло за собой внезапную волну усталости, заставив веки тяжелеть, и Гортхаур едва смог приоткрыть глаза снова, чтобы окинуть окружавшее его пространство взглядом, останавливаясь то на эльфе, то на маге. Губы шевельнулись в немом вопросе, и он нахмурился, тщетно пытаясь произвести хоть звук. — Зачем они лишили его голоса? — Элронд убирает ладони с груди Гортхаура, окинув его беглым взглядом, и только после этого встречаясь глазами с Гэндальфом. Тот выглядел мрачно, но спокойно. Это внушало спокойствие и лорду. — Он хитер, и речи его могут многих смущать своим красноречием. Тебе это должно быть известно. Вероятно, таким образом Валар обезопасили нас от его лживости. — Старик ленивым движением накидывает покрывало на обнаженное взмокшее тело пленника, покрывшееся мурашками от прохладного воздуха в комнате, но пока не обращает должного внимания на самого Саурона, молчаливо наблюдающего за беседой. — Надолго это? — Эльф не может лгать ни самому себе, ни другим, что его огорчает такой расклад. Возможно, ему было бы еще спокойней, если бы Валар лишили Гортхаура, например, зрения. Но, едва подумав об этом, лорд тут же одергивает себя. — Насколько мне известно, дар речи вернется к нему, когда мрак в сердце развеется. А теперь позволь мне поговорить с ним и объяснить все. — Ничего не смущаясь, волшебник, будто вдруг утратив часть своих сил, тяжело опираясь на посох, присаживается в изножии кровати, отворачиваясь от эльфа и фокусируясь на затаившемся Гортхауре. Лорд бросает последний взгляд на удивительно спокойного Саурона, и кивает Митрандиру, покидая комнату, оставляя двух майар наедине.