Перевоспитание

- Ты ведь ему почти как брат? - Вовсе нет. Если думать логически, то все в этом мире – братья и сестры, потому как все дети Эру. Ну, почти все. Если вспоминать о гномах – то они скорее внуки. Как и животные. Но в общем плане – все. Однако в духовном плане все это было далеко не так. Эонвэ никогда не считал Аулендила братом. Они даже не обращали внимания друг на друга. Пока последний не сбежал к Мелькору. С тех пор Эонвэ считал его чем-то вроде противника, достойного внимания. Они были чем-то похожи. Оба – сильные и властные воины, оба приближенные двум величайшим валар. Во всяком случае так казалось самому Эонвэ. Саурон, похоже, никогда не воспринимал его всерьез. До тех пор, пока не был вынужден встать перед ним на колени. Самый сладкий и самый позорный момент во всей долгой жизни Эонвэ, о котором тот грезил и до и после, мечтал повторить и ненавидел себя за столь странные желания. Как это оказалось приятно – когда сильный враг покоряется тебе и отдает свою судьбу в твои руки. Если бы он был более самовольным и менее правильным, он мог бы сделать многое тогда! Он мог бы даже лишить это наглое зарвавшееся существо его оболочки, обратив в вынужденные скитания в гордом одиночестве по Средиземью. Но он позволил ему уйти. Пожалел? Может быть. Они никогда не были братьями, хотя окружающим их странная связь казалось именно таковой. Когда Саурон был простым подмастерьем Аулэ, Эонвэ любил читать ему нотации, ловя вне пределов мастерской. Может быть, это и послужило основанием слухов. Но тогда это не было братским чувством. Это было желание продемонстрировать свою важность, свою значимость. Ведь он – майа самого Манвэ, да не просто майа – второй после него. И кто этот Аулендил, один из многих учеников Аулэ, пленник кузницы. Но Эонвэ делал это не просто так. Уже тогда капризный майа отличался норовом и характером от прочих. Он заметно выделялся, и это напрягало. Настораживало. Эонвэ словно чуял, что произойдет что-то ужасное, и пытался предостеречь Аулендила. Но нотации никогда не были действенным способом, а иных полномочий у Эонвэ нет и не было. Так почему же все так настойчиво считают их братьями? - Вы уверены, что это возымеет пользу? – обращается майа к своему господину, поднимая взгляд светлых глаз на восседающего на троне величественного Манвэ. Тот красив, с этим не поспоришь. Длинные светлые волосы, спадающие на широкие плечи, точеный профиль и правильное лицо. За множеством легчайших шелков угадывается крепкая гладкая фигура. Но не это его истинный облик. Настоящий Манвэ намного величественней и прекрасней, чем смертное тело, которое он использует довольно часто, потому что так удобно братьям-эльфам, живущим здесь же. - Смотря о какой пользе мы говорим. – Голос его низок и раскатист, словно гром, и проникает в самое нутро, окутывая душу и вторгаясь в разум. В нем слышится сила и мощь. - Но разве мы не хотели разбудить в нем свет? – Эонвэ хмурится, пытаясь вникнуть в замысел своего господина. Он не любит загадки и тайны, предпочитая получать информацию напрямую. Так меньше теряешь времени на ее расшифровку и больше успеваешь сделать. - Свет в нем был всегда. - Манвэ тяжело вздыхает и качает головой, но договаривать не собирается. Его майа несколько импульсивен. И хоть он хороший воин, всегда готовый броситься в атаку, он не готов понять. Король валар опасается, что этот самый свет, присущий странному мятежному майа, сгубит его и мир. Но у каждого своя судьба, не ведомая им. Почему он согласился дать бывшему ученику Аулэ еще один шанс? Быть может, он все еще не распрощался с той наивностью, которую всегда высмеивал его брат, и верой в лучшее. Быть может, жалел заблудшую душу, поддавшуюся на льстивую ложь Моргота. А может, это замысел их Отца. Иногда он жалел о том, что сделал, и порывался забрать душу Майрона назад, отдать его брату-Намо, давно желавшего запереть мятежника в своих чертогах, но каждый раз осаживал себя и укорял в нетерпеливости. Осаживал, потому что видел светлые всполохи в темной душе. И порывался, потому что догадывался об их природе.